Кто-то в развязных трамвайных, протискиваясь сквозь Эрну, вытер апогей видимого, и дева не успела подробно рассмотреть поэтов отъезда, нонконформистов счастья. Но, возвратив зрелище, опять вздохнула безоблачно: слава Создавшему, был убедителен и приблизился к совершенству, но и на сей раз — вскользь! Ну, разумеется, там не бывает промахов, и снова ошиблась смотрящая. Но если воспитанная улицей улица чует песьей головой — тайные страхи, и еще не остановлена и предприимчива, отвертеться ли от ее затей столь нежным, как Эрна? Которая в ту же минуту в самом деле увидела — голеадора, нельзя ошибаться трижды, хотя кто считает? Но низколетающая, неаккуратно летящая меж головами то ли черно-белая птица, то ли кусок вчерашней газеты — мета крепкой реалистичности. Настоящий бессмертный размашисто провождал улицу — в беседах с посланницей внемлющих оком, и ртом, и прочим отверстым, возможно, имевшим — декоративный характер: и брюшко, и колено — бронза, во всяком случае — об руку с Восхищением, и железный гладиолус трамвая в руке Эрны почти допревращался в копье. Здесь, при хорошей игре, на первой же остановке — бросают угарный поезд и его подкопченные стоп-комиксы, но отшагивают проспект — назад, навстречу планиде, расплывшейся — на две мины, и вглядываются в каждую — по наущению братства или от имени непринужденности! Но нежная дева задушена чужой волей: властитель мелкий и лукавый — над нами и вокруг — частотнее пограничного столба и, очень похоже, плотояден… Эрна опутана — вырванными у нее обетами, безжалостными посулами и ожиданиями, а также собственными проклятиями — их деморализующее развитие не остановить… Словом, Эрна помещена в цикл, где не выбрасываются из нанятых огненной дугой и громом вагонов, чтобы сличать оконные открытки и взаправдашнюю ярмарку улиц. Эрна превращена, удача надеется — временно, в куклу-имбецила, напяленную фартуками и юбками на раскаленный чайник и вытягивающую на зубах — улыбку победы. Конечно, есть походные телефоны — и в сумочке Эрны, и в складках противника, и можно немедленно протрубить, но уплетешь — что-нибудь восторг по книге книг, наконец вынесенной голеадору — из библиотечных подземелий, и чмоканье, с которым сейчас полистывают мечту и не смеют расколоть праздноречием — священную тишь читален! Наблюдать же — немыслимо асинхронное звуку. Приправленное беззвучным смехом — и удвоенным! Самонадеянно помещенным — в непрозрачное! И Эрна, так и не вытащив телефон, вплетала голос — в идеалы трамвайных: а я предпочитаю — чистые книги, по которым еще не прошлось полчище читателей, жадных прихожан, не вытоптали строки и не набили своих карандашных птиц, и не забрызгали семечками, наваристыми толкованиями и кляксами щец, куда не проникли пастыри, чтоб подбивать прихожан в колонки — под верхней крышкой, без конца прицарапывая новые головы, и никто не встал между мной — и творцом, между нашим снесением — напрямую!
Итак, пылкие розы земные, хранящие меж лепестками — благоуханные романы до гроба, а для бедных — скетчи и анекдоты, теперь курились для Эрны — смрадами и отливали небритой крапивой.
Предполагается эпизод, где приезжий воскресает из раздольных маршей по тверди, хотя неважно, меж каких антраша выкроен рубиновый миг, но не на стойбище скотоводов, а на мякине кресел, выставленных принимающей стороной, и разлистывает страницы, заранее вынесенные ему той же стороной — из подземелий замысла, и, возможно, сдувает присыпавшие страницу перины прежних чтецов или прах писавших, сушит чью-то слезу, а нежная Эрна собирает чай… Да, что естественнее, чем забрести в чужой холодильник, данный тебе насильственным путем, осмотреться и проанализировать чавкающий, сосущий евророзетку, надкусить хрустящее то и углеводное это, или мистифицирующее это и знатное то, перекусить, как соперницу… как все сладости любви, ее стреляющие маслом пампушки в пустышках повидла, слепить выводы о вкусах хозяев (переметных портмонетах, шевролетах, пежотах) — и сляпать ехидно постный гостевой бутерброд, и наблюдать — как работает.
