Келли почтительно не заглядывает мне за руку, хотя очень хочет.
– Что, мистер Скофилд?.. Что такое?
– Она пишет, что у неё новости.
– Новости! Утром!
– Или вечером, какая разница, – отвечаю я.
– Это конец. Когда так было, что миссис Стоукс появлялась тут сама?
– Перестань.
Маленькое суетное существо всегда переживает за меня, как никто другой, но я знаю, что Келли совершенно так же переживала бы и за раздавленного дождевого червяка.
– Нет, это вы перестаньте. Но мы ведь шлём всю отчётность, занимаемся своим делом, каждый договор – сто копий, всё честно, всё в интересах изд… За что вызывать с утра? За что, мистер Скофилд?
– Я не знаю. Может быть, ей не с кем попить кофе, – миролюбиво улыбаюсь я, пряча телефонную тревогу.
– Спасибо, конечно, только не держите меня за дуру. Вы знаете, сэр, что я очень эмоциональная, и стоите, и только смеётесь надо мной. Знаете, какие глаза у меня были, когда она пришла?..
– Думаю, огромные.
– Ну вот именно.
– А зачем ты волнуешься раньше времени? Я сейчас пойду и всё узнаю.
– Вот пойдите и узнайте. Вот выгонит она вас, не знаю, за что, конечно, но выгонит – и даже глазом не моргну, не замечу.
– Ну извини, не сердись.
– Идите. Я тут подожду, – хмуро складывая руки на груди, отвечает Келли. – У меня же совсем нет дел.
Келли отчасти права: новости? Что
Мы с Линдой знакомы вот уж пятый год: она покровительствовала мне с самого выпуска по рекомендации одного хорошего человека, которому ещё в колледже я понравился тем, что умел прекращать ныть, чтобы вовремя приняться за работу. Хорошим человеком был профессор Уэбб, и Стоукс ему доверилась, однако невзлюбила меня сразу же.
С самого утра она важно водила новоприбывшего меня по отделам редакции и говорила: эти отвечают за это, эти – за то. Я молчком ходил следом, сжимая в руках тусклый планшет с бумагами, и делал вид, что усиленно запоминаю. Сам же внимательно следил за краешками бесчисленных серых и чёрных юбок.
Виновные в бесстыдстве – раннее поступление, увлечение курсом, мистер Уэбб, защита раз, магистратура, защита два, семинар номер восемьдесят четыре и вымученная выпускная работа. Единственная задница, тогда мне доступная и по времени, и по деньгам, была моя собственная – утонувшая в курсовых и костлявая от бессонницы. Популярное издательство «Джордан» оказалось рассадником стройных колен – и я позволил себе увлечься.
В двадцать четыре пилось меньше.
Я казался энергичным и наглым.
Но веселился недолго: педантку Стоукс взбесило моё поведение. Спустя пару месяцев кто-то донёс ей на меня: мол, Скофилд имеет четверть бухгалтерии и половину пиарщиц; к тогдашнему сожалению, это была ложь, но Линда, меня не полюбившая, поверила. Два месяца – и мой первый вызов на ковёр.
Конечно!
Больше злой, чем пристыженный, выходя от миссис Стоукс в тот день, я твёрдо решил как следует приняться за работу; и принялся. Работал честно и добросовестно, не забывая вести последовательную отчётность обо всем, чему учился и что замечал. Через месяц Линда вызвала меня вновь.
Дальше было кино.
Вытерев губы и выдохнув, я молча положил перед Стоукс другую рукопись, которую мне днём ранее прислал один недоучка из Бостона. Я прочёл её за ночь. История о цифровом вирусе, лишавшем людей сна, показалась мне восхитительной, но я говорю «недоучка», потому что до сих пор помню, как спотыкался о плохую речь и страдающую местами логику.
Я предложил Линде прочитать рукопись и, прежде чем она взвилась на меня в гневном негодовании, сказал, что напишу заявление, если она посчитает её дерьмом. А если нет, то она простит мне выгнанного «мистера Шедевр» и займётся моим бостонцем. Не помню, блефовал я тогда или нет (всё же был полустажёр на съемной квартире), но моя нарочито сухая дерзость сработала.
Старушка Стоукс была не прочь от меня избавиться и, поплевавшись, согласилась.
А у меня, чёрт возьми, есть мозги.
Бостонца пустили в приличном тираже, и он выстрелил, объятый кучей поклонников в сети.
Я подумал: за этим стоит будущее.
