За электронным творчеством стоит будущее.
Бостонца звали Брайан Росс, и с Брайана Росса началась моя настоящая работа в «Джордане». Парнишка стал моим постоянным автором, и с мистикой работать мне полюбилось. Конечно, покупали её гораздо лучше, чем писали. Рукописи про экзорцистов и разлагающихся мертвецов слали все кому не лень – девушки с кислотными волосами, запойные учителя английского, матери-одиночки, выпускники-максималисты и даже санитары.
Однако я терпел – терпел и искренне пахал, обожая издательство, и, хотя у Стоукс не исчезли проблемы с доверием, ко мне она стала прислушиваться. Зарывшись в тоску самиздата, я вдруг находил то, что было оригинально и жутко, а она, убедившись, что автор – взлетевшая сетевая знаменитость, и окинув рукопись скептическим взглядом, пропускала её в печать.
Спустя несколько лет, пару кризисов и с десяток стрельнувших монстров, я ловко влез в ряды ведущих редакторов. Банковский счёт набух, авторы задышали свободнее, а Линда и не думала сопротивляться. Наши перепалки постепенно сошли на нет, и только их лёгкий, смутный отблеск порой лениво всплывал на совещаниях.
Мы не мешали друг другу, каждый занимался своим делом, и потому то, что она ЛИЧНО искала меня в моей зловещей литературной обители, написала мне странный и-мейл, САМА приходила К КЕЛЛИ, было, конечно, непросто представить.
– Ну, ну, заходи быстрее, – бросает Линда, шагая к своему столу. Она на меня не смотрит. – Стоишь как истукан.
Я чувствую запах сигарет, и мне жутко сжимает желудок; в горле клокочет срочное желание выпить, но я прячу его и осторожно перехожу порог.
– Истукан?
– Тебя почему нет на месте вовремя?
Стоукс, в отличие от той же Эшли, очень тяжело прочесть: никогда точно не знаешь, почему она злится. Дело, конечно, не в моем пустяковом двадцатиминутном опоздании; я вижу, что она упрямо старается зацепиться за что-нибудь, лишь бы не дать рвущему душу ропоту прорваться наружу. Щеки её бледны, пальцы тревожно перебирают бумагу.
– Что-то случилось? – спрашиваю я, зная, что Линда промолчит.
И она молчит. Молчит долго, упорно, не разжимая тесных белых губ и не глядя на меня. Если бы я не знал эту женщину, то предположил бы, что она смертельно напугана.
Но суровый дух Линды никогда ничего не страшился.
– Ты… – Мраморные губы еле шевелятся; дорогое скользкое платье замерзло. – Сядь.
Сердце глухо падает, пока я с видимой невозмутимостью подхожу к дубовому столу. В голове беспорядочно носятся трусливые мысли, и одна звучит чуть отчётливей остальных:
Я молчу.
– Ты ещё не знаешь ничего, Скофилд?
– Нет.
– И никто, похоже, не знает, кроме меня. И хорошо, и пусть. – Она отчаянно старается совладать с собой и садится неестественно прямо. – Переполоха я нигде не заметила.
– Переполоха из-за?..
Маленькая пауза.
– А ты с мистером Карсоном близок особо не был, да?
– С Крисом-то?
Нашпигованная нервом, она цедит:
– С мистером Карсоном.
– Нет, не был.
– Тогда слёз лить не будешь, наверное? – выплевывает Линда, силясь звучать язвой, но только с головой выдавая себя. – Его ночью сбила машина. Насмерть сбила, сразу умер.
Обрывистые, нарочито сухие предложения:
Я с удивлением гляжу на её костлявые трясущиеся пальцы. В молчании проходит минута. Стоукс, в отчаянии наплевав на то, разгадал я её или нет, плачущим глазом смотрит в большое окно.
– Кристофер был хороший парень, толковый. Всех тащил, как мог.
Она переводит на меня свой глаз и не знает, злиться ей или нет.
– Не то, что я, да, Скофилд?
– Мне уйти, может быть?
– Да стой, стой. Ну стой, – дёргается она, сердясь на собственное бессилие. – Надеюсь, ты не думаешь, что я пригласила тебя поскорбеть. Человеческие чувства тебе часто претят, я знаю.
