Шетти полностью

Как тебе больше нравится, дорогой?

Громадное копьё. И сердце трясётся как бешеное. Что мне снилось? Кто мне снился?

Во рту у меня воняет мёртвыми кошками.

Я только успеваю сглотнуть, чтобы промочить горло, как в комнату торопливо вступает цветастое пятнышко, перекрывая собой бурые стены. Оно взмахивает руками, бренча золотыми верёвками, и боль у меня во лбу выливается в волну гремящего негодования.

– Что это за херня?

Шетти, побледнев, прижимает маникюр к губам и молчит.

– Где я? Где м…

– Проснулись, – шёпотом перебивает он. В его глазах прыгают не столько испуганные, сколько обеспокоенные огоньки. – Я думала, что вы дольше проваляетесь.

Он говорит это так тихо и тревожно, что на смену едва зародившейся злости вдруг встаёт усталое безразличие. Как сердиться на него? Как сердиться на неё? Я слабо сдвигаю брови и вздыхаю:

– Куда ты, чёрт возьми, меня приволок?

Больно.

Парень медлит, нахмурившись, а затем складывает руки на груди:

– Я буквально спасла вас, привезла к себе домой. Может, вам стоит быть повежливее.

– А кто дал мне по яйцам? – Его недовольный тон на секунду выводит меня из себя. – Ты думал, что я забыл, да? Где мой бумажник?

Последние слова отдают рыком.

Шетти хмурится сильнее, бросает на меня расстроенный взгляд и куда-то уходит, шурша полами жёлтого халата. Когда он возвращается, мне на колени падает мокрый пиджак. Я беру его в руки и недоуменно встряхиваю.

– И какого чёрта с него сочится вода?

– Потому что я его постирала! – выпаливает он; её голос звенит детской обидой. – Он пах бомжами.

– А кошелёк?

– Получите, как перестанете ругаться. Я ничего у вас не брала.

Откуда у него право ставить условия? Я сжимаю губы в бледную полоску, чувствуя, как снова начинаю злиться, но в голову опять ударяет писклявая боль. Отдавшись в макушку острым нытьём, она вскрикивает и сворачивается где-то глубоко, пульсируя; мне хочется швырнуть пиджак на пол, но страх нового удара приковывает трусливое тело к дивану.

Хоть рыдай.

– У меня всё-таки есть работа, – продолжает она с тревогой в голосе. – Что, плохо вам, да? Конечно, вам плохо после вчерашнего. Я же принесла таблетку, почему вы её не берёте?

Я недоверчиво кошусь на белое ацетиловое озерцо на тумбочке и цежу:

– Мне бы зорекс и с десяток таблеток угля.

– У меня нет зорекса. Выпейте аспирин.

– «Выпейте»?

– Ну да, я же налила вам в… – Его взгляд падает на опрокинутый стакан. Лужица вокруг него бесцветно поблёскивает на полу в утреннем солнце. – Ох.

Я молчу; в груди воет не то вина, не то раздражение. По голове снова бьют наотмашь в истерике.

– Наверное, вы уронили, когда вставали.

Молчание.

Существо наклоняется, чуть согнув обнажённые ноги, поднимает стакан и обтирает его жёлтым рукавом.

– Ваше счастье, что не разбился, а то было бы не очень приятно.

Мне очень приятно.

Веющие полы халата касаются её колен, и передо мной мгновенно всплывает мой сумасшедший сон.

Я тут же замираю, уставив широко раскрытые глаза в лужу. Проясняясь, в воображении скачет и ночной поцелуй, и прозрачная сорочка, и зелёные трансглаза, и что-то неподвластное воспоминанию, но отчаянно теребящее взъерошенные мозги за ниточки. Чувство беспомощного кошмара снова наполняет меня.

Руки… Руки! Боже мой, он и так был бледный, а теперь совсем похож на мертвеца! Разве может кого-то так расстроить пролитая вода? Минуту назад был злющий как змея, а теперь словно увидел привидение.

– Давайте я вам ещё водички принесу, – говорит Шетти, выдержав долгую паузу. Я не отвечаю, и она уходит.

Мне хочется плакать. У меня дрожат пальцы. Я перепуган, перепуган этим раскрашенным недоумением, убежавшим на кухню; с нашей первой встречи прошли лишь сутки, а я уже потихоньку схожу с ума. Будто мало мне было переживаний, будто недостаточно слонялся я по каменной голове, охваченный тревогой. Нынче бонусом снится сутана, достойная Кинга, отчаянные девичьи вопли, напомаженный гордый любитель переодеваний, который трогает меня за член, и всё, ВСЁ дерьмо после маленькой сцены в борделе.

Морща лицо, я вспоминаю, что гладил его ладонь в обгаженном туалете перед тем, как отключиться, что стоял и пялился в его лучистые глаза, но КАКАЯ ЖЕ ЭТО ЧЁРТОВА пошлость. Ненавистная, отвратительная пошлость, которую проще забыть, чем принять. Я был пьяный в мясо, и этаноловые пары на минуту изнежили меня, хотя нет, НЕТ, давайте – к чёрту оправдания. Я просто хочу, чтобы этот мальчишка испарился. Мне уже не мерзко, не глупо, не стыдно, мне страшно, и я хочу, чтобы он исчез.

– Извините, мистер. – По ламинату шуршат мягкие тапочки. – Вы знаете, раз вы встали так рано, я хочу попросить вас…

Судорожно дыша, я впопыхах не могу попасть в рукав пиджака.

Пожалуйста, не смотри на меня, отойди.

– Он же мокрый!.. Куда в…

Пожалуйста.

– На улице ветер!