Шетти полностью

Рука Шетти сжимает мою, и я вскидываю на неё глаза. Внезапно пальцы её ослабевают; из блестящих губ вырывается дрожащее «gosh».

– Боже, – выплёвываю я, хватая её за борта халата, – отвяжись от меня, умоляю тебя. Чего ты от меня хочешь?

У неё сухие глаза, но в беспокойстве дёргающееся горло.

– Я ничего не хочу, мистер, но вы простудитесь, если вый…

– Какая к ЧЁРТОВОЙ матери простуда? О чём ты говоришь, парень? Что ты несёшь? Зачем ты притащил меня сюда?

Не ожидав такого, Шетти нечаянно роняет стакан, и от него отлетает стеклянный кусок.

– Бред сумасшедшего. – Я отпускаю её и сдёргиваю повиснувший на локте пиджак. – Принеси мне грёбаный бумажник, и я уйду.

Несмотря на то, что юноша напуган не меньше меня, повинуется он не сразу; с полминуты он, слегка согнутый, готовый к новому взрыву, стоит у широкого телевизора и во все глаза глядит на меня.

– Принеси!

– Хорошо, – отвечает он, торопясь к двери.

Я злюсь, я с досадой матерю его халат и нелепые тапки, я нервничаю, я боюсь, но почему, почему всё так сжимается внутри, когда это половое недоразумение смотрит на меня своими сухими глазами? Не стенокардия ли? Мой отец дохвастался ею до смерти, а я бы не хотел.

Стискиваю грудь, будто ища сердце. Нашёл – бьётся. Бьётся, скотина, и выдаёт меня тем, что жмётся не из-за наследственности, а от деревянного желания снова схватить Шетти за халат и долго-долго смотреть на неё, пока не найдётся хоть одна чёрная заноза, хоть одна маленькая причина, почему я тону в кошмарах, слышу то, что не должен, и окутан лихорадкой дежавю.

МНЕ ИЗВЕСТНО – ЧТО НЕ НАЙДЁТСЯ

От мыслей становится плохо. У меня кошмарное состояние, и мои руки воняют дерьмом.

Я больше не хочу думать, мне нужно домой. Я постоянно бегу домой, а потом бегу из дома, но как вы можете наказать меня за это, если я этим же и наказан?

– Возьмите, – строго произносит Шетти, протягивая мне бумажник. Он нарочно опускает глаза, чтобы не смотреть на меня, он словно, черт побери, сердится.

СЕРДИТСЯ.

Я беру кошелёк и смериваю её пустым взглядом.

– Где поймать такси?

– Где хотите, – отвечает он. – Свернёте от дома направо, потом на центральную. Там и ловите сколько угодно.

Мгновение спустя я уже дёргаю дверь, спеша навстречу воздуху и солнцу, как вдруг и то, и другое оказывается перекрыто удушающей вонью одеколона. Не сразу подняв глаза, я молча ударяюсь ими о волосатую мужскую шею и широкий волевой подбородок. Над ним – два вплывших глаза.

Тошнота накатывает с новой силой.

– Ты кто?

Басовитый, нахальный голос. Проходит секунда, и он тянется поверх меня:

– Это кто, прелесть?

– Это…

Я поворачиваюсь к Шетти, движимый тупым интересом. Она прикусывает губу и молча смотрит на чудовище снизу вверх. На её лице – прежняя строгость, теперь лишь несколько нерешительная.

– Том, он уже уходит.

– И правда.

Я с холодным неудовольствием отталкиваю верзилу и поспешно схожу с узких ступеней. Замерев, четыре недоумевающих глаза молча прожигают в моей спине дыру.

Плевать на тебя, Томми-Джерри.

– Эй!

Плевать на вас. Ты даже сделаешь мне одолжение, если ударишь.

– Стой!

Я хмуро оборачиваюсь. Том стоит на месте, раскинув руки, и смотрит на меня с видом умственно отсталого ребёнка, прилипшего соплями к витрине.

– Ты что за чёрт, чувак?

Это уже не бас, а надрывистый контратенор. Мне хочется захихикать, но жёлтая возня за его спиной тут же обрывает все смешки.

– Не кричи… Пусть идёт.

Том в изумлении поворачивается к Шетти.

– Какого хрена он у тебя делал, радость моя?

Вмиг огрубевший голос отдаёт таким глухим недоумением, что у меня ёкает сердце. Нужно идти. Я всовываю руки в грязные карманы, втягиваю голову во вскинутый воротник и торопливо шагаю прочь.

– Э…

Рывок и мягкое увещевание.

Соседний дом я прохожу уже под громкий хлопок двери.

Томми-Джерри!

Прочь, прочь, прочь.