— С этой точки зрения, — продолжил Соловьев, — человек до сих пор является андрогинным существом и по-прежнему изначально духовно полон, но в материальном мире женская часть мужской природы и мужская часть женской подавлены. Однако же через духовное развитие и познание мистерий скрытый элемент в каждой природе постепенно приобретет активность и, таким образом, человек восстановит половое равновесие. По этой теории женщина эволюционизирует от положения спутника мужчины до равенства с ним.
— Таким образом женитьба…— Ревзин пренебрежительно поморщился.
—…станет союзом компаньонов, — пояснил Соловьев, — в котором два сформировавшихся индивида пробуждают друг в друге скрытые способности, помогая друг другу достичь полного индивидуального завершения. С моей точки зрения, эта теория более адекватна. Хотя есть и еще одна полностью противоположная теория и практика. Мы тут с Янжулом книгу Джона Хамфри Нойеса о «Библейском коммунизме» читали.
— И что там? — Ревзин изобразил заинтересованность на лице.
— Нойес основал в США несколько коммунистических общин под названием «Онайда», среди обитателей которых проповедовал свободную любовь. Считал правильным разорвать индивидуальные связи между мужчинами и женщинами, чтобы переключить скованную в них энергию на приверженность обществу. Социализм для него — учение о новом экономическом порядке, а коммунизм — о сексуальном. Считает, что социализм без коммунизма обречен, потому брак должен уступить свое место коммунизму. В «Онайде» все — мужья и жены друг другу, нет родителей и детей, поощряется секс, но запрещена любовь. Романтическая сторона — побоку. Все трапезы, труд и развлечения в общине коллективные. Партнеры находят друг друга в общем зале во время общего вечернего досуга, а потом на некоторое время уединяются в одной из спален. Но не на всю ночь во избежание романтических привязанностей.
— Интересно, — протянул Ревзин, глаза которого возбужденно заблестели. — Чем-то напоминает четвертый сон Веры Павловны в «Что делать?».
— У Чернышевского все гораздо… — Соловьев запнулся, — утопичнее, что ли, светлее и по-литературному — красивее. Хотя, помнится, — он наморщил лоб, — слова «любовь», по-моему, в сне Веры Павловны тоже нет. «Радость» есть, «веселье» есть, «наслаждение» есть, а «любви» нет. И вправду что-то горит, — он принюхался и огляделся. — Пойдем отсюда от греха подальше. Да и закрываются они скоро, — положил на стол несколько монет и встал из-за стола.
