– Спасибо, – сказала я.
– Носи на здоровье, деточка! У меня внучка тоже в этом году заканчивает. Отец привёз ей несколько пар. Эти малы оказались. Ножка у неё побольше твоей будет.
До автобусной остановки мы дошли за пару минут и назад ехали в полупустом автобусе.
– Рано вы с толчка ушли, – сказал водитель, закрывая двери.
– Да, быстро обернулись на сей раз, – ответила мама, делая вид, что она один из постоянных посетителей Толчка.
Папа про туфли, конечно, всё понял. Но поскольку я примерила их в присутствии его сестры, которая взяла огонь на себя, нам с мамой это сошло с рук.
– Ты пойми, – объясняла мама ему вечером, – это выпускной. Обуви нигде нет. Почему наша дочь должна выглядеть хуже других?
Папа отмалчивался, но мой счастливый вид смягчил его сердце.
И вот наступил долгожданный день. В сопровождении родителей я отправилась во Дворец студентов.
По мере приближения к величественному зданию, некогда бывшему банком, а позже ставшему Клубом им. Дзержинского для работников ОГПУ-НКВД, настроение падало, как температура на градуснике. Только теперь со всей очевидностью открылось непреложное: вот и сказке конец. В голове проносились неуместные мысли, отравляющие праздник. И зачем только администрация сняла это здание? Почему нам не дали возможность в последний раз подняться по ступеням школы, пройти из вестибюля на второй этаж, где находился актовый зал, посидеть в нашем классе, попрощаться с партой, со всем, что дорого? Почему отняли эти драгоценные моменты? Почему не дали нашей школе увидеть, как нам вручают аттестаты, услышать, как мы благодарны ей, как будем вспоминать её и как нам будет её не хватать?
Нарядные выпускники шли непрерывным потоком в сопровождении родителей на церемонию вручения аттестатов. В вестибюле звучала музыка. Большой полутёмный зал с освещённой сценой запросто вмещал всех пришедших на торжество. Казалось бы, время ликовать… Но нет!
Узрев Ритку, я направилась к ней, оставив родителей в той части зала, которая была отведена для них.
– Привет…
– Привет.
Мы поняли друг друга с полуслова.
На сцене уже выстраивался «А» класс, красовалась Неточка в белом кукольном наряде с оборками. Красный цветок в её пшеничных волосах приковывал взоры. «Ашки» были возбуждены. Им были заготовлены похвальные слова учителей, и родители их с нетерпением ждали, когда всё начнётся. Наши тоже ждали, и в глазах многих была грусть. Наши родители думали о прошлом, а родители «ашек» – о будущем, которое было по-хозяйски заготовлено ими. На родителей «вэшек» никто не обращал внимания. Они просто рассеялись в дымке от прожекторов.
Впоследствии я спрашивала Ритку, что она запомнила об этом выпускном. Оказалось, что почти ничего, кроме рассвета, который мы встречали на море. А я и того не помнила, за исключением отрывочных деталей, например, как мы шли по сумеречному берегу, каждый сам по себе, будто нас ничего уже не связывало. И солнце поднималось из вод, алое, как знамение, только усиливая ощущение конца.
Возвращались мы, когда утро уже вступило в свои права, звенели первые трамваи, но улицы были ещё пусты. Рядом шёл Сабоня. На выпускной он явился со своей мамой, которую пригласил на танец после вручения аттестата, а потом посадил в такси. Это запомнилось. И ещё танец Неточки с её будущим мужем и Игоря с брошенной на рассвете Сонечкой.
Мы шли с Сабоней по Ланжерону на дачу, которую сняла Курицына бабушка, не сказав всё, что только можно было не сказать. Оставшиеся оторвались от нас на деликатное расстояние, только это ничего не меняло. Сказать действительно было нечего. Сабоня ещё появится в моей жизни, как Фащ появится в жизни Ритки, но это уже не будет иметь ничего общего со школой. Школа открывает двери на время, а закрывает – навсегда. В неё нельзя войти дважды, как в ту реку. Даже в качестве учителя. Помню, как-то в восьмом классе Сусанин привёл к нам свою ученицу, только что закончившую педин с отличием, и она рассказывала нам, что подала туда документы только потому, что мечтала снова вернуться в нашу школу. Мечта сбылась. Её с радостью взяли учительницей младших классов. Однажды после окончания школы я встретила её. Мы обменялись вопросами и ответами, и на прощание я спросила, по-прежнему ли она счастлива, что работает в нашей школе.
Она улыбнулась:
– Очень. Как счастлив режиссёр, когда ставит продолжение любимого фильма.
– Режиссёр?
– Да. Когда мы учимся в школе, мы – участники этого фильма, а когда учим, почти что режиссёры. Хороший режиссёр ведь проживает всё то, что чувствуют участники…
На даче у Курицы все ещё спали. Мы смыли песок с ног и тоже отправились спать.
