– Ну себя то почитай каждый, а это в некотором роде самоубийство… А сколько уж деточек своих не рожденных, а это не постороннего… Дааа… Спасаться нииикто не хочет, а в тебе это видно, потому и идешь, гордыню свою закладывать… Страшный…, смертный грех – ужасное деяние убийство, ужасное! Ну так ведь безгрешных нет, и многие смертно грешат, даже не убивая, и почти никто не кается…, а ты вот он, пред Богом, ничтожность свою признавая на коленях распластавшись… Молись, молись, сын мой, Господь с тобой…, благословляю…
– Спасибо, батюшка…
– Говори уж теперь: «СпасиБог» – ибо это и есть современное это «спасибо»…
– Хорошо… СпасиБог тебя, отче!..
– И вот еще что, маленькая аллегория – пригодится. Как облегчение на душе почувствуешь, так одна проблема вон – благодари Господа за милость, а не собой гордись! Не копи их и не старайся избежать или еще хуже спрятать. Они ведь как уголья, которые и выбросить нельзя, и спрятать – выбросишь все сгорит, что годами создавал, а спрятать только в складках своей жизни, как в одежде можно, но спрятав… прожжет она, проблема эта, ткань твоего духовного бытия, какой бы толстой не была… Вот так вот постепенно в решето и превратится, а после и вечное в тебе жечь станет, стало быть саму душу. А ведь их, чем дольше стезя, тем больше… Грех, он ведь проблема, и грехом будет, пока не раскаян…
– И что ж делать то?…
– Тушить, тушить, хочешь молитвами, хочешь постом, но однозначно в покаянии искуплением, иначе от боли, страха, не понимания и жажды страстей своих, обозлишься… Пусть уж руки в язвах, чем душа в прогалах, и как в геенне огненной углями еще при жизни облеплена…, а пойду-ка я, дорогой мой, тебя провожу… Когда тебе в казенный дом то?… Завтра?! Вот за мной заскочишь и пойдем…
– Не получится нам вместе, я так сказать, по-своему, с причудами – доверяй, но не плошай!..
– В Провидение Господне верить надобно!..
– Дааа…, только прежде научиться этому придется…
– Твоя правда… Тогда…, тогда Бог с тобой…, а я ж все одно приду, пускай попробуют не пустить, что б тебя и молитвой, и присутствием своим поддержать… Храни тебя Бог, раб Божий Алексий… – Последние слова священник уже говорил, благословляя удаляющегося мужчину, тот казался невозмутимым, уходя уверенными шагами и спокойной неторопливой походкой, что навело отца Иоанна на мысль: «Ну на эшафот то так не подымаются, значит Господь смилуется»…
«Ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы. Будучи же судимы, наказываемся от Господа, чтобы не быть осужденными с миром».
… Вчера «Солдат» лег спать, с ощущением еще не полностью решившегося на поступок человека, но с убеждением, что осуществит задуманное. Сон обрушился мгновенно, и именно расплющил до самого утра, так как проснулся он в той же позе, что и засыпал.
Уже не раз Алексей представлял себя стоящим за трибуной в зале суда, и виделась ему эта картина настолько четко, что не возможно было опровергнуть уверенность этой реальности. В воображении он по разному строил свою речь, она никогда не была одинаковой, но всегда лилась безостановочно и казалась складной. Что в ней больше было – оправдания или настоящего покаяния – определить было трудно и прежде всего из-за неудобной, для самого человека, попытки взглянуть со стороны.
Он понимал это, как и то, что по-настоящему кающемуся совершенно не важно, как реагируют, те кому открывается это излияние. Но человек разумный, все же здесь, на земле существующий, а потому, все-таки, в основе своей материалист, тем более не воцерковленный, и значит суетящийся о своем будущем. Он же свое грядущее сегодняшним поступком собирался отдать на волю Божию, не до конца понимая что это такое, и что оно и так принадлежит Создателю…
Что касается «чистильщика», то разумеется он не мог не думать и не имитировать в своей речи что-то спасительное, из возможно влияющего на дальнейший процесс.
Как бы он не старался, но всегда приходил к дилемме, заключающейся в противостоянии показаний, которые он собирался дать сегодня. Ведь рассказывая о содеянном, невозможно себя оправдывать открыто, иначе показания мгновенно превращаются из речи кающегося в реплики оправдывающегося, а ради последнего возвращаться вообще не стоит.
Выход один, и состоит он в преднамеренном самообвинении, без утайки фактов и без попытки обхождения шероховатых моментов. Одно допустимо – правда! Правда доведшая до такого состояния, при котором он не смог сопротивляться, может быть оказавшись слабым, может не готовым и испугавшимся – это допустимо, ибо является, во-первых во многом причиной убийств, особенно в начале, а после и тем грузом, который, как в слоеном пироге – чем глубже, тем загадочнее. Остальное, касающееся «Сотни», он решил опустить, как не имеющее отношение…
