Я вспомнила о бабушке с белыми волосами. Когда я стала превращаться в подростка, у нее заболели ноги и она перестала ездить в далекую страну. Ей только звонили каждый день внуки – и рассказывали, чему научились в школе, а акцент их становился все сильнее и сильнее. На стену в спальне бабушка наклеила огромную фотообоину с видом одного из городов этой страны. Я старалась не заходить туда – это напоминало мне, что даже в больной бабушке есть что-то, до чего я не могу дотянуться. Когда я подходила к ее дому, становилось трудно дышать. Я смотрела, как она режет лимон тем же ножом, которым только что резала лук. Она спрашивала, появилась ли у меня в этом учебном году химия. Я пила черный чай с луковым привкусом, одну чашку, вторую, но это не помогало – что-то застревало в горле.
Когда на тринадцатый день рождения бабушка подарила мне керамическую куклу с каштановыми кудрями, я смотрела на нее весь путь домой, а следующие две ночи кукла смотрела на меня. Я уговаривала себя так же, как сейчас: уже не ребенок, это просто выдумки, это просто мысли, это подло и нечестно, так с бабушкой нельзя. На третий день я засунула ее в школьный рюкзак и выкинула на помойку в соседнем дворе, закопав под строительный мусор. Я смотрела в черную доску на уроке физики и представляла: вывалится нога, кто-нибудь из старушек пойдет мимо, увидит, потянет, узнает, расскажет. Бабушка меня возненавидит. Заклятие будет еще сильнее. Маме я сказала, что куклы не видела. Мама улыбнулась: «Магия какая-то».
Пожилой таксист внимательно слушал, как трое мужчин обсуждают зерновую сделку. Он посмотрел на меня в зеркало, прищурился и сказал: «Вот же!» Я бездумно покачала головой. Он сказал: «Ужас, что творят. Двадцать первый век на дворе, девушка. Двадцать первый век!» Я хотела, чтобы он почувствовал, что я поддерживаю его, что он не одинок, но ответила: «Да уж». Таксист надулся. У парадной он помог достать из багажника пакеты. Я подождала, пока он уедет, зашла в арку, где стояли мусорные контейнеры, и поставила пакеты рядом с ними, забрав только диктофон, электронную читалку, кружку и несколько трусов. Я успокоила себя: пакеты, наполненные вещами, видно издалека, и кто-то, кому они нужны, обязательно их заметит и заберет.
В круглосуточном продуктовом я купила растворимое пюре, пачку копченых сосисок и батарейки. Я вставила их в диктофон, пока поднималась по лестнице, попыталась включить его, но ничего не произошло. Оказалось, одну из батареек нужно перевернуть. Экранчик загорелся, я нажала на кнопку записи, сказала: «Привет, я не верю, что это делаю» и несколько раз послушала сама себя: «Привет, я не верю, что это делаю, привет, я не верю, что это делаю». В квартире было тихо и темно. Чтобы не растерять уверенности, я быстро сняла кеды, надавив носком на пятку, прислушалась, чтобы убедиться, что Юлианна точно спит, зашла в кабинет, включила фонарик на телефоне, осмотрелась, засунула диктофон в середину подушки, в пух или синтепон, я не знаю, как это правильно называется, посмотрела на свое отражение в окне и подумала: хороший бы получился фотопроект, если бы кто-то снимал портреты преступников сразу после совершения преступления, выключила фонарик, аккуратно закрыла дверь, разделась, бросив одежду на пол, и легла под одеяло. Я пролистала список чатов в Телеграме и написала маме: «Спишь?» У мамы плюс четыре к питерскому времени, почти утро, она была в сети несколько часов назад. Я убрала телефон под подушку и закрыла глаза. Я слышала только, как билось сердце, как кровь проходила через него и растекалась повсюду, как урчало в животе, и больше ничего, ничего из того, что происходило за пределами меня, не слышала.
Меняют детскую площадку, сказала мама.
Я не успела еще проснуться и о чем-нибудь подумать, поэтому разговаривать с ней было спокойно. Не знаю, чего я вчера от нее хотела, но она и не спрашивала, просто говорила.
Помнишь, качель была, Сонька на ней голову разбила. Убирают наконец-то, удивительно вообще, что она столько лет простояла.
Я всегда боялась этих качелей. Они единственные на несколько дворов прокручивались вокруг оси, и на них можно было делать «солнышко». Нужно было поджать ноги под сидушку, крепко держаться руками за поручни и прижиматься к спинке, но мои ладони всегда были мокрыми, я представляла, как на первом же круге соскальзываю вниз, макушкой в землю, и моя шея сжимается, как игрушечная пружинка, а потом качели прилетают по позвоночнику, и мама говорит: «Верун, маленький, как же ты, ну хоть не расшиблась», и улыбается, даже теперь – улыбается, либо чтобы подбодрить, либо потому что не понимает по-настоящему, что произошло. Когда ребята собирались делать «солнышко», я врала, что мне пора домой, и уходила.
Нормальная штука, тысячу раз на ней так кружилась, и ничего, зачем-то сказала я.
Ой, хорошо, что не расшиблась. Как Кирилл?