Мне казалось, что в маминой голове есть облако тем, которые всплывают случайным образом и превращаются в слова, а она просто наблюдает за этим со стороны точно так же, как я, и точно так же не знает, что выпадет дальше. Хотелось поговорить обо всем на свете, рассказать про развод и услышать, что она это не одобряет, рассказать, что света с улицы перестало хватать и я сплю с включенной настольной лампой, прикрывая глаза ладонью, – чтобы у меня темно, а снаружи светло, рассказать про диктофон. Блядь. Диктофон.
Все так же, много работает. Мам, как думаешь, могут просто так волосы начать выпадать?
Конечно, Верун, это часто бывает, конечно. Особенно после ковида. Ты же болела? У меня есть клиентка, даже две, у них…
За окном пронеслась скорая с сиреной, и когда она уехала, вой остался. Мама воодушевилась и заговорила о травах, магнии и витамине Д, о цикле жизни волосяного фолликула, а потом вдруг переключилась на свою поездку в Москву – в поезде ехать было сначала интересно, потом скучно, нашла на учебе новую подружку, она скоро выходит замуж, и маму уже пригласили на свадьбу, платье сама себе сошьет, уже раскроила, вспомнила, как любит это, нашла старые журналы. Я помнила стопку «Бурды» на полке рядом с телевизором – сначала к ней ни в коем случае нельзя было прикасаться, даже листать, а потом мама вдруг сказала: «Посмотри, нужно тебе здесь что-нибудь, я выкидывать собираюсь», и я сказала, что мне нужно все, и долго вырезала оттуда платья и брюки для бумажных кукол.
Мам, мам, мне надо бежать уже, собираться, у меня дела.
Ты спортом совсем не занимаешься?
Я много хожу. Я побегу, мам, ладно?
Обязательно нужно, ты же перед компьютером целый день, это все связано – гормоны, мышцы, волосы.
Она всегда это делала, водила по кругу, затягивала на новый виток разговора, но, я уверена, никогда не специально. После того как мы попрощались по-настоящему, мама замолчала, но не сбросила. Я слышала, как она дышит в трубку. Мне всегда было интересно, сколько можно так провисеть. И еще было интересно, о чем она сейчас думает, тоже проверяет меня или занимается своими делами, забыв, что держит возле уха телефон. Я смотрела, как на экране копятся секунды звонка. Через тридцать не выдержала и сбросила. Я запомнила мамины слова: «У Зои такой волосопад был, что утром вставала, а на подушке половина головы». Моя подушка была чистой.
За дверью кабинета Юлианны тоже говорили про волосы. Сегодня среда, у нее сессии с утра до вечера. Девушка уже знакомым мне голосом жаловалась: «Собирала белые волосы по квартире, знаешь, по одному, он говорил, это коллега приходила, а недавно решила почистить слив – а там их куча. В сливе, в душе, ты понимаешь?» Девушка начала хлюпать. Я подумала, интересно, держит ли она сейчас подушку в руках, может, сжимает ее, или обнимает, или подложила под локоть, почти легла на желтое кресло. И плачет, потому что знает, что ей изменяют, но верит, что это знание еще не конец и Юлианна сейчас скажет: «У этого есть другое объяснение», и они вместе его придумают, и оно превратится в рекламный преролл с Ютуба, который заедает в голове так утвердительно и четко, что сомневаться в нем не получается. Но я ничего больше не слышала, потому что вернулась в комнату, сняла постельное белье и забросила его в стиральную машинку, залив туда порошок Юлианны, – свой я все никак не могла купить, но сегодня обязательно куплю, наступает новый период, теперь точно спокойный, последовательный: я буду раньше вставать, мыться в тишине, много думать, потому что, чтобы что-нибудь придумать, нужно много думать, я отпишусь от лишнего, потому что, если случится что-то важное, я и так об этом узнаю, а остальное мне не нужно. Я посмотрела в зеркало и показалась себе красивой. Меня подташнивало от предвкушения, а еще потому, что я давно ничего не ела.
Шли дожди. Били грозы. Солнце выходило, и появлялась яркая двойная радуга, а потом небо снова затягивало, начинался гром, ветер ломал деревья. Питер делал сальто, вытаскивал цветные платочки из рукава, будто хотел показать всем уехавшим, что они потеряли. Я считала людей на улицах. Не всех, а только молодых. Мне было интересно, сколько осталось тех, с кем я могу дружить. Я сбивалась на сотом или сто двадцатом и успокаивалась – это много людей, целая школьная параллель. Вика писала каждую неделю и звала то на ретроспективу Годара, то на сплав по горной реке где-то в Ленинградской области, она, видимо, была уверена, что мне одиноко и меня нужно поддержать, растормошить, но я каждый раз отвечала, что работаю, а она почему-то не обижалась и продолжала писать. Я правда много работала.