Я слышала плачущего мужчину. У него был взрослый голос, и мне стало интересно, как он выглядит, он мало рассказывал о себе и много о родителях: отец тосковал на пенсии, пытался кататься на лыжах, высаживал редкие сорта помидоров, ездил на рыбалку, но ничем не впечатлялся, вечно жаловался, что спина болит или колени, а теперь воскрес, добровольно уехал «туда». Мужчина говорил: «Я не верил, думал, шутит, а когда понял, что не шутит, все равно не поверил, потому что старый, вы извините, но старый же, не возьмут. Взяли». Он говорил, что воскрес не только отец, но и их с матерью брак, – она вдруг тоже подобралась, взбодрилась, раньше ворчала на него, находила, к чему придраться, даже когда помидорами занимался, а тут поддержала, сумку собрала, вступила в какие-то группы, чаты, подружек нашла. Я подумала, что понимаю обоих: они стали наконец по-настоящему кому-то нужны, увидели большую задачу, сверхзадачу, с которой без них якобы не справятся, а оценивать эту задачу, темная она или светлая, строит она или разрушает, не было времени, нужно брать, пока дают. Наверное, я точно так же согласилась на брак с Кириллом – почувствовала, что меня приняли в большую систему, дали шанс стать своей и торопили, как телефонные мошенники: сейчас или никогда, а анализировать будешь потом.
Я теперь зарабатывала много, много денег, намного больше, чем когда-либо до этого, я теперь могла съехать от Юлианны в отдельную квартиру, но, конечно, не хотела. Я сказала Лидии, что больше не могу вести ее проект. Я ждала, что она торопливо удалит меня из всех аккаунтов, потому что давно была недовольна, но у нее намокли глаза, и она сказала: «Может, порекомендуешь мне кого-то такого же хорошенького, как ты?» Оказывается, я была хорошенькой. Я пообещала поискать кого-нибудь, попрощалась с ней, пожелав удачи в Турции, где они с мужем собирались продавать картины, и навсегда забыла, что была Лидия, был мох и было время, когда меня волновали алгоритмы Инстаграма[5]. Я заставляла себя вставать рано, по первому будильнику, поэтому почти без проблем вырубалась по ночам, мыла голову через день, часто расчесывалась и не проверяла после этого расческу, жарила яичницу с помидорами и сосисками, ела за кухонным столом, выбросила все дырявые носки и пустые пачки из-под молока. Внутри меня беззвучно маршировали солдаты. Четко по команде поворачивались, вытягивались, перестраивались, делали все, что я им говорила, не издавая при этом никакого шума, потому что рядом с ними в кроватке спал младенец, которого нельзя было тревожить. Я писала только по работе, но это было временно, истории копи-лись, я выписывала самое интересное, я уже знала, что с этим делать.
Плачущий мужчина на новой аудиозаписи сказал: «Отец неделю не выходит на связь». Еще он сказал: «Мать держится, никогда ее такой крепкой не видел, она пережить не могла, когда кошка на даче ушла, месяц ничего не ела, а тут». Я заходила в случайные магазины и покупала одежду, разноцветные пластиковые кольца, бисерные ожерелья и браслеты, носки с вышивками, на мне теперь было по пять цветов за раз, и я останавливалась напротив витрин, чтобы себя рассмотреть. Я отписалась от всех новостных каналов, почти перестала свайпать, но иногда заходила узнать, что происходит в интернете, а там говорили: «Нужно в первую очередь надевать маску на себя», и я кивала. Вика рассказывала о своем волонтерстве, подробно и спокойно, не пытаясь ничего сглаживать ради своей безопасности – она в ней не сомневалась: есть женщина с дочкой, у них – маленькая собака, мы нашли им временное жилье, а теперь они уехали в Польшу; за неделю собрали деньги, чтобы купить десять больших чемоданов. Я скрыла ее сторис. Яна фотографировала шведские булки с корицей и одногруппников в языковой школе, рассказывала, как привыкает к тому, что в домовую прачечную нужно записываться заранее, восхищалась радужным флагом на здании мэрии. Ее сторис я тоже скрыла. Хотелось кому-нибудь себя показать. Всех мыслей в голове было поровну. Ни одна не ввинчивалась в меня глубже, чем другие, я легко переключалась между ними, я много думала о работе, а потом не ходила, а гуляла, не оглядывалась, а смотрела по сторонам. И все было по-настоящему тихим, только сопел младенец, раскинув руки, и можно было видеть, как поднимается его выпуклый живот. Иногда я специально обувалась подольше, чтобы Юлианна обратила внимание, в каком виде я выхожу из дома, и сказала: «Тебя прямо не узнать! Крылья распускаются». Но Юлианна не использовала таких выражений, она улыбалась и молчала.