В любом случае зачем находиться внутри концертного зала, если можно быть на вершине? В его «Рассветных мантрах», впервые исполненных перед рассветом в новогоднюю ночь 2000 года и транслировавшихся по всему миру, на парусах Сиднейского оперного театра выступали девушка-певица, сякухати (бамбуковая флейта), два бирманских гонга и диджериду, сопоставляя звуки и культуры в великолепной замедленной песне надежды, устремленной ввысь и вширь, как рассветное небо над ними. Для многих это стало главным событием 24-часового международного фейерверка.
Другой стиль – это то, что Росс называет своим стилем «манинья». Мне это слово кажется смутно индонезийским, но Росс говорит, что это его собственное изобретение. Что бы это ни было, нельзя пытаться произнести его, не придав слову ритма; точно так же оно описывает его этику «скинуть туфли и бросится в пляс»: легкость, спонтанность и порыв к танцу. Он написал несколько произведений с этим словом в названии, самое крупное из них – его скрипичный концерт 1988 года, названный во множественном числе Maninyas. В те времена, когда я был звукорежиссером, мне повезло, и мне доверили студийную запись этого произведения для коммерческого выпуска с Сиднейским симфоническим оркестром, дирижером Стюартом Челлендером и солисткой Дене Олдинг. Предприятие имело успех, получив награды за запись в Австралии и Европе, но всякий раз, когда я слушаю эту вещь, приятные воспоминания о работе отступают на второй план, и я вновь и вновь восхищаюсь музыкой.
Партитура словно светится изнутри. Она отдает ритуальную дань земле своей выразительной, но мягкой пульсацией; словно мы танцуем на мху. Фрагменты мелодии радостно повторяются, будто дети, зовущие друг друга играть. Средняя часть – осмысляющая оборотная сторона этого буйства; современное медленное песнопение для скрипки над могильной процессией, интонируемой низкими звуками струнных. Однажды я исполнял эту часть на концерте в Тасмании, который, по сути, был «комедийным». По окончании музыки я повернулся к солистке и увидел, что по ее лицу текут слезы. Ей было не смешно.
Эдвардс не пишет «религиозную» музыку в христианском, конфессиональном смысле этого слова. Он цитирует средневековые пения, в частности Ave Maria, gratia plena («Аве Мария, благодати полная»), ставя Марию в центр более пантеистических представлений. По его мнению, она представляет «универсальный и вечный женский дух, Земную Мать, источник и кормилицу всего живого».
Хотя я не имею ни малейшего представления о вере Росса, я подозреваю, что любые размышления о будущем вторичны по отношению к его заботам о том, как исправить ситуацию здесь и сейчас. Он отводит своей работе определенную функцию в разобщенном мире, говоря, что «…не только возможно, но и необходимо писать музыку, которая может восстановить равновесие, гармонизировать и исцелить, вместо музыки, описывающей мир, из которого мы недавно появились. Я знаю, что это наивно, но вы должны иметь определенную долю наивности. Иначе можно просто сойти с ума».
Эдвардс считает, что современное общество унаследовало разделение на «материю и дух, мужское и женское начало, разум и тело и так далее» (он пишет это о своей Третьей симфонии). У него есть надежда – более того, вера, – что мы всё больше ощущаем потребность в балансе и примирении, которую он выражает тем, что «…совершенно сознательно пытается писать красивую музыку, тогда как несколько лет назад тебя бы за это подвергли остракизму».
Росс знает точно. Большая часть его работ последних лет встретила ледяной прием со стороны некоторых композиторов и критиков. Идея Эдвардса о «красоте» в музыке находит понимание у слушателей по всему миру, и эта кажущаяся легкодоступность вызывает недовольство некоторых твердолобых представителей «серьезного» музыкального мира (подозреваю, что многие их произведения исполняются реже). По мнению этой возвышенной братии, если типичному зрителю сразу нравится новое произведение, то следует предположить, что ему не пришлось слишком усердно трудиться, чтобы вникнуть в него. Следовательно, композитор написал музыку, опустившись до запроса толпы. Должен сказать, что это постоянное предположение о тупости публики меня раздражает. Имея честь общаться с публикой в течение многих лет в рамках вещания, я научился восхищаться и уважать искренность ее реакции на музыку, которая у некоторых может вызвать усмешку. Если вас или меня сразу же трогает какое-то произведение, новое или старое, мы не хотим, чтобы этот личный опыт был сведен на нет обвинением в том, что мы плохо слушали или что произведение, скорее всего, было слишком «легким». Так и есть.
Так было всегда. Композиторы тоже любят поиздеваться друг над другом, и у них это отлично выходит. Музыкальная ругань на протяжении веков – прекрасное чтение, даже если она неуместна. К примеру, Чайковский называл Брамса «бездарным ублюдком».
