В конце пятидесятых годов в Австралии такой выбор профессии был неординарным. Сейчас быть композитором всё еще считается экзотикой, а во времена Мензиса такие богемные наклонности были в диковинку. Эдвардс учился в консерваториях и университетах Сиднея и Аделаиды, получил степень бакалавра музыки в 1968 году и стал главным героем целого ряда музыкальных городских мифов, которые я с удовольствием включил бы сюда. Некоторые из них мне поведал коллега-композитор Питер Скалторп в документальном радиофильме, который я записал об Эдвардсе в 1984 году. По сути, это вариации на тему невинной рассеянности за границей. Росс клянется, что всё это неправда и что моя радиопередача вызвала несколько запоздалых объяснений с его родственниками. Теперь я ему верю, потому что аура приветливого лесного существа не соответствует такой спокойной решимости.
К концу шестидесятых Эдвардс жил в Лондоне, а затем в уединенном фермерском доме в Йоркшире, совершенствуя свое ремесло. Нам говорят, что легкость исполнения приходит с развитием техники, однако Эдвардс столкнулся с обратной ситуацией. Оставшись наедине с листами рукописи, он начал сомневаться в том, что вся его работа до этого момента была направлена в нужное русло. Он загнал себя в ловушку не той песни.
Осознание того, что человек шел по жизни не в том направлении – одно из самых страшных, какие только могут быть. Многие из нас избегают его, потому что последствия могут быть слишком ужасными: что случится с репутацией, самооценкой или ипотекой? Еще совсем недавно такое решение считалось капризным и преждевременным, если человек был молод; для тех же, кто был старше, в этом видели симптом «кризиса среднего возраста» (
В наши дни приходит новое освежающее осознание того, что жизнь может состоять из нескольких профессий. В случае творческого человека «карьера» не является предметом дискуссии; это нечто более фундаментальное, более интимное: суждение о самой сути его существа, о смысле его существования. Когда тень опускается на все прежние представления о себе, результаты могут быть катарсическими. Так было и с Эдвардсом, который признается, что в то время ему было «физически плохо от одной мысли о той музыке, которую он писал: просто потоки музыки, повествующей о том, что мир ужасен, и вот я в нем. Это был совершенно невротический материал. Я боролся против системы, в которую не верил. Я пытался заставить работать то, что не могло работать. Я просто понял, что нужно перестать это делать».
С 1974 по 1976 год Росс практически ничего не писал. Теперь, когда ему было за тридцать и его произведения уже исполнялись по всей Австралии и за рубежом, это была потенциально опасная ситуация, когда нужно было бы начинать работать много и быстро. Эдвардс решил использовать более интуитивный подход. «На этом этапе, – говорит он, – мои инстинкты подсказывали мне прекратить попытки».
Отпустите это, и оно вернется
Спокойствие, которое должно предшествовать обновлению, знакомо созерцательным натурам. Двухлетняя тишина – это долгий перерыв в начале карьеры. Но молчание – важный элемент работы Эдвардса, и постепенно он начал воспринимать эту творческую тишину как необходимость.
«Решение для меня заключалось в том, чтобы научиться во многом отказываться от контроля», – говорит он. И, создавая это пространство вокруг себя, он начал получать свежие послания, но не из «ужасного» мира, от которого он чувствовал себя всё более отдаляющимся, а из мира природы: звуки птиц и насекомых, которые были местными менестрелями на Перл-Бич на побережье Нового Южного Уэльса, где композитор жил со своей молодой семьей в конце семидесятых. Его настоящая песня окружала его.
В результате этой спячки возникли два разных стиля. Один, его «священный» стиль, уводит нас глубоко в тишину души, в пышную безмолвную тьму с редкими звуками. Оказаться в этой тишине в обществе других людей кажется ересью, что, возможно, объясняет, почему Россу некомфортно в концертном зале, где люди так и норовят закашляться. Это всё равно, что взять нежные трепетания и шебуршания его музыки и прибить их к стене. Чтобы не везти автобусы слушателей в ближайший национальный парк и не исполнять им серенады через невидимую звуковую систему, Росс иногда просит приглушить свет в зале.
