Об этом я немедленно спросила, потому что перед мысленным взором уже шуршали страницы эпохального труда посмертно-почетного ректора Донасьена Альфонса Франсуа маркиза де Даса «Шалости сорбиров», а там безупречный Филострато, один из персонажей, такие шалости с дамами вытворял… И, к слову, если бы я решилась на повторение этих экзерсисов, демон в качестве партнера даже не рассматривался.
Чума басовито расхохотался:
– Боюсь разочаровать мадемуазель, но ничего непристойного мы делать не будем. Вы всего-навсего заснете и будете видеть сны.
– А вы?
– Я тоже засну.
– И?
– Простите?
Демон не понял вопроса, пришлось его расширить:
– Я засну, месье заснет. Дальше? И, к слову, один спать вы боитесь?
Чума фыркнул:
– Бояться надо тебе, ничтожная. Через сон я овладею твоим телом… Прекрати смеяться! Телом и разумом, и…
Мое хихиканье уже приобрело истеричные нотки:
– Значит, вы предлагаете мне одержимость? Великолепная перспектива. Нет!
– Я тебя заставлю!
– Если бы вы могли заставить, всего этого, простите, цирка, – я широко развела руки с кинжалами, как будто обнимая пространство, – не понадобилось бы. Нет, месье Чума, вам необходимо мое принципиальное согласие. Ну же, покажитесь, давайте беседовать, торговаться, в конце концов.
– Как будто ты умеешь торговаться, гордячка Гаррель!
– Значит, вы останетесь в выигрыше. Ну? Объясните мне свои намерения, и мы вместе подумаем, как их исполнить.
Пол так тряхнуло, что даже тяжеленное кресло со мной подпрыгнуло.
– Колдуют, уроды, – сообщил Чума устало, – маги, человечки… Всем я нужен, всем…
– Зачем?
– Дурацкий вопрос. Думаешь, архидемоны на дороге валяются?
– Вообще или в запределье? – уточнила я и, сообразив, что собеседник может обидится, заверила, что архидемонов такое исчезающе малое количество, что слышу о них вообще впервые.
Меня беззлобно обозвали недоучкой, вздохнули:
– Мы – высшая каста или, если угодно, раса. Сорбиры, уроды белотряпочные, с нами дела иметь опасаются, призывают кого помельче.
– Но вас все-таки призвали?
– Меня, Шоколадница ты бестолковая, похитили. То есть даже не меня, а сосуд.
Обрадовавшись поводу блеснуть знаниями, я подхватила:
– Териаморфный сосуд для демонской сущности? Из специального магического места? А какое вы животное?
Чума фыркнул:
– Териаморфный! Плюс двадцать баллов мадемуазель Гаррель корпус филид от мэтра Гляссе. Животное? Да моя статуя самой огромной в храме Тутенхейм была!
В храме? Я посмотрела по сторонам. Здесь-то Чума как тогда помещается?
– Если вы были столь… гм-м… массивны, как вас умудрились похитить?
– А я знаю? Демоны, да будет тебе известно, статуями себя не ощущают. Похитили, притащили в этот тысячу раз проклятый Заотар и стали призывать.
– Кто? Монсиньор Дюпере?
– Нет, старикан обо мне совершенно недавно узнал. Думаешь, отчего весь этот переполох? Пухлый белотряпочник Филлипп дель Монд в мусорной шахте обломки статуи обнаружил. Скандал! Дюпере на повороте обошли. Кто? Разумеется один из его дрессированных безупречных уродцев.
«Какой кошмар! Бедный монсиньор!» – подумала я с сочувствием. Демон продолжал рассказывать:
– Теперь старикан не успокоится, пока меня не уничтожит.
– Погодите, – удивилась я. – Но вас же призвали, значит… ну, полное подчинение и слияние разумов. Ваш господин…
– Нет над Чумой господ! – громыхнуло так, что я на минуточку почти оглохла. – И не будет!
– Тогда, простите, не бьется. Вы только что сообщили, что вас, я цитирую: «похитили и ну призывать». Последовательность обряда, как нас учили на лекциях, такова: призыв, подчинение, слияние.
– Заучка Гаррель, знаешь, как на самом деле происходит обряд? Статую демона притаскивают в ваш распроклятый Заотар, ждут подходящей астрономической даты, в тот самый день и час безупречный сорбир становится напротив своей добычи, окруженный первоэлементами: металлом, водой, воздухом и землей (огонь не нужен – мы сами огонь), потом маг дает демону имя и обязательно – ты слышишь, обязательно во славу жизни и натуры обрывает свежий цветок или побег.
– Все это крайне любопытно, – сказала я, держась за подпрыгивающее кресло обеими руками, – но, кажется, снаружи ваше убежище вот-вот найдут.
Чума помолчал— может, прислушивался, потом сказал другим голосом, не густым басом, а вполне человеческим, даже мальчишеским:
– Намеков мы, значит, не понимаем? Да, Катарина? Никаких воспоминаний? Металл беседки, вода в питьевом фонтанчике, могильная земля? Нет? Цветок дикой розы?
Честно говоря, я поняла все еще на «фонтанчике» и теперь таращилась себе под ноги, на обрывок газеты с изображением нашего величества. Давным-давно, больше года назад, в эту газету мне завернул жареные каштаны уличный лоточник, потом она стала саваном для крысы, которую подбросили в мой багаж гадкие девицы-попутчицы, имен которых я уже даже не помнила.
– Гонза? – всхлипнула я.
– Какая нечеловеческая догадливость! Браво!
