– Ареле, – сказала Шоша, – я тебя никогда не забывала. Мать смеялась надо мной: «Он даже не знает, есть ли ты на свете. Уж наверно у него есть невеста или даже жена и дети». Ипе умерла. Тайбеле стала ходить в школу. Ударили морозы, но Тайбеле поднималась рано, умывалась, складывала книжки в сумку. Училась она хорошо. Мама была ласкова со мной, но мне она не покупала ни ботинок, ни одежды. Когда она сердилась, то говорила: «Жалко, Бог не прибрал тебя вместо Ипе». Не говори ей – не то она убьет меня. В войну мама начала торговать посудой – продавала стаканы, блюдца, пепельницы и всякое такое. У нее было место между Первым и Вторым рынками. Сидела она там целый день и почти ничего не зарабатывала, может, несколько пфеннигов или марку. Я оставалась одна. Все думают, будто я ребенок, потому что я не расту, но я все понимала. У отца появилась другая. Он жил с ней на Низкой. Отец приходит к нам, наверно, раз в три месяца. Придет, принесет немного денег и сразу начинает браниться. Он ходит к Тайбеле – туда, где она живет. Он говорит: «Вот она – моя дочь». Иногда он присылает деньги через нее.
– А что делает отец? Как он зарабатывает деньги?
У Шоши на лице появилось таинственное выражение.
– Про это нельзя говорить.
– Мне ты можешь сказать.
– Я не могу сказать никому.
– Шоша, клянусь Богом, ни одна душа не узнает.
Шоша села на табурет около меня и сжала мою руку.
– Он зарабатывает деньги на смерти.
– В погребальном братстве?
– Да, там. Сначала он работал в винной лавке. Когда хозяин умер, сыновья выгнали его. На Гжибовской есть погребальное братство «Истинное милосердие», там хоронят мертвых. Тот хозяин ходил с папой в хедер.
– Отец ездит на лошади?
– Нет, на автомобиле. Это такой автомобиль, что, если кто-нибудь умирает в Мокотуве или в Шмулевизне, папа едет и привозит его в Варшаву. У него седая борода, но он красит ее – и она опять черная. Его полюбовница, как ее тут называют, тоже в этом братстве. Поклянись, что никому не скажешь.
– Шошеле, кому я могу сказать? Кто из моих друзей знает тебя?
– Мамеле думает, что никто не знает, но тут знают все. А еще сколько забот с сушкой белья на чердаке. Если повесишь сушить на дворе, обязательно украдут. Приходит полицейский и дает квитанцию. В какое время ни повесишь, всегда будет скандал. Женщины клянут друг друга и даже дерутся. Тесно здесь. Какая-то женщина срезала веревку с бельем, и все рубашки упали. А другая укусила ее, и она побежала жаловаться полицейскому. Ой, здесь бывает такое, что невозможно удержаться от смеха. Одна женщина невзлюбила маму и закричала на нее: «Ступай к мертвецам вместе с его полюбовницей, и чтоб вы все там сгнили!» Когда мама пришла домой, у нее начались судороги. Прямо ужас что было. Пришлось позвать цирюльника и пустить кровь. Если мамеле узнает, что я тебе все это рассказываю, она будет бранить меня.
– Шоша, я никому не скажу.
– Почему он ушел от мамеле? Я видела ее один раз, эту женщину. Она говорит как мужчина. Была зима, и мама заболела. Мы остались без гроша! Ты правда хочешь слушать?
– Да, конечно.
– Позвали доктора, но на лекарства не было денег. Ни на что не было. Тогда еще был жив Ехиел Натан, хозяин бакалейной лавки в тринадцатом доме. Ты-то помнишь его? Мы, бывало, все у него покупали.
– Думаю, да. Он молился в Новогрудской синагоге.
– О, все-то ты помнишь! Как хорошо с тобой разговаривать, ведь другие не помнят ничего. Мы всегда были им должны, и когда мама послала меня как-то купить хлеба, его жена посмотрела в свою книгу и сказала: «Кредита больше нет». Я пришла домой и рассказала маме, а она заплакала. Потом она заснула, и я не знала, что мне делать. Я помнила про погребальное братство на Гжибовской и подумала, может, отец там. У них окна белые, как молоко, и черными буквами написано: «Истинное милосердие». Я боялась зайти внутрь – вдруг там лежат мертвые? Я ужасная трусиха. Ты помнишь, как умерла Иохевед?
– Да, Шошеле.
– Они жили на нашем этаже, и я боялась проходить ночью мимо их двери. И днем тоже, если в сенях было темно. А по ночам она снилась мне.
– Шошеле, она снится мне до сих пор.
– И тебе тоже? Она была совсем ребенок. Что с нею было?
– Скарлатина.
– И все-то ты знаешь! Если бы ты не уехал, я бы не заболела. Мне не с кем было поговорить. Все смеялись надо мной. Да, белые стекла с черными буквами. Я открыла дверь, и мертвецов там не было. Большая комната, контора называется. В стене маленькое окошко, и я увидала, как за ним, в другой комнате, какие-то люди разговаривают и смеются. Старик разносил стаканы с чаем на подносе. Из маленького окошка спросили: «Чего тебе?» – и я сказала, кто я и что мама больна. Вышла женщина с желтыми волосами. Лицо и руки у нее были в морщинах. Мужчина сказал ей: «Тебя спрашивает». Она зло поглядела на меня и спросила: «Ты кто?» Я ответила. А она как завопит: «Если еще придешь сюда – кишки вырву, недоросток, уродина ты бескровная!» И еще она сказала грубые слова. О том, что есть у каждой девушки… Ты понимаешь?..
– Да.
