– Тебе не следовало так тратиться, – запротестовала Бася.
– Помнишь, Шоша, как я украл у матери из кошелька несколько грошей, чтобы купить тебе шоколадку? И меня выпороли за это!
– Помню, Ареле.
– Не ешь шоколад перед обедом, это перебивает аппетит, – сказала Бася.
– Только одну, мамеле! – умоляла Шоша. Она размышляла, какую конфету выбрать, показывая то на одну, то на другую, но не могла ни на что решиться. И стояла, застыв в нерешительности.
В какой-то книге по психиатрии я вычитал, что неспособность сделать выбор даже в мелочах – симптом психического расстройства. Я выбрал три шоколадки, по одной для каждого. Шоша взяла конфету двумя пальчиками, большим и указательным, отставила мизинчик, как это полагается приличной девушке с Крохмальной улицы, и откусила.
– Мамеле, ну прямо тает во рту! Так вкусно!
– Ты уже скажешь спасибо, наконец?
– О, Ареле, если бы ты только знал…
– Поцелуй его, – сказала Бася.
– Я стесняюсь.
– Чего же тут стесняться? Ты приличная девушка, храни тебя Господь от злого глаза.
– Тогда не здесь – в другой комнате. – Она потянула меня за руку. – Пойдем со мной.
Мы вышли в другую комнату. Там были навалены узлы, мешки, стояла старая мебель, детская железная кроватка с тюфяком, но без простынь. Шоша встала на цыпочки, и я наклонился к ней. Она схватила мое лицо своими детскими ручками, поцеловала в губы, в лоб и нос. У нее были горячие пальцы. Я обнял ее, и мы стояли так, тесно прижавшись друг к другу.
– Шоша, хочешь быть моей? – спросил я.
– Да, – ответила Шоша.
Было начало лета, месяц май. Сэм Дрейман снял дачу в Швидере, недалеко от Отвоцка. Это был не тот дом, что мы с Бетти смотрели в марте. Сэм нанял кухарку и горничную. Каждое утро перед завтраком он ходил купаться на реку, вставал под каскад, и струя воды обрушивалась на его круглые плечи, грудь, покрытую белесыми волосами, на большой живот. Он постанывал от удовольствия, захлебывался, фыркал, подвывал от счастья, наслаждался холодным душем. Бетти шла на пляж и читала, сидя на складном стульчике. Как и я, Бетти не занималась спортом. Она не умела плавать. На солнце ее кожа обгорала и покрывалась волдырями. Мне отвели комнату в мезонине, и я несколько раз приезжал туда на субботу и воскресенье. Но потом я перестал там бывать. В доме постоянно толклись посетители из Варшавы или из Америки, приезжали гости из американского консульства. В большинстве своем они говорили по-английски. Если Сэм знал, что я собираюсь приехать, он приглашал актеров, которые, как предполагалось, будут заняты в нашей пьесе. Они постоянно приставали, чтобы я прочел им отрывки. Все они были уже немолоды, но одевались как молодые: на мужчинах – тесные шорты, на широкобедрых женщинах – яркие брюки. Они все время хвалили меня, а я приходил в раздражение от незаслуженных комплиментов. К тому же я уже заплатил за комнату на Лешно за два месяца вперед и не мог допустить, чтобы она пустовала. Да еще в каждый мой приезд Сэм без конца сетовал, что я не купаюсь в речке. А я стеснялся раздеваться перед чужими людьми. Для меня было невозможно освободиться от представлений, унаследованных от многих поколений предков: тело – сосуд греха, грязь при жизни и прах после смерти.
Но не только это удерживало меня в Варшаве. Каждый день я ходил к Шоше. Я установил для себя режим и безнадежно пытался следовать своей программе: встать в восемь, умыться, с девяти до часу сидеть за столом и работать над пьесой. Я вдруг принялся за рассказ, который и начинать-то не следовало. К тому же в эти утренние часы меня постоянно отрывали от работы. Ежедневно звонил Файтельзон. Он уже был готов к первому «путешествию души», которое должно было состояться на даче у Сэма Дреймана. Он собирался также прочитать там доклад в защиту своей теории о том, что ревность почти исчезла во взаимоотношениях полов, а на смену ей приходит желание разделить чувственные наслаждения с другими. Каждый день звонила из Юзефува Селия. Она неизменно спрашивала: «Что вы сидите там, в этой жаре? Почему не наслаждаетесь свежим воздухом?» И она, и Геймл, оба расписывали мне, какой целительный воздух в Юзефуве, какие прохладные ночи, как там распевают птицы. Оба умоляли меня приехать к ним. В качестве последнего довода Селия говорила: «Надо же урвать хоть немного покоя, прежде чем разразится новая мировая война».
