– Я хотела убежать, но она достала кошелек и дала мне немного денег. Когда отец узнал про это, он пришел сюда и орал так, что весь двор слышал. Он ухватил меня за косы и таскал по всему дому. И плевал на меня. Он потом, наверно, три года не говорил со мной. Мама тоже сердилась. Все ругали меня. Так шли годы. Ареле, я могу так сидеть с тобой хоть сто лет и рассказывать, рассказывать и никогда не кончу. Здесь, в нашем дворе, хуже, чем было в десятом доме. Там были злые дети, но они не били девочек. Они обзывали меня разными кличками, иногда ставили подножку, и все. Ты помнишь, мы играли в орехи на Пасху?
– Да, Шоша.
– Где была ямка?
– В подворотне.
– Мы играли, и я выиграла все. Я расколола их, почистила и хотела отдать твои, но ты не взял. Велвл-портной сшил мне платье, и мама заказала пару туфель у Михеля-сапожника. Вдруг вышел благочестивый Ицхокл и как заорет на тебя: «Сын раввина играет с девчонкой! Дрянной мальчишка! Вот сейчас пойду к отцу, и он надерет тебе уши». Ты помнишь?
– Вот это как раз не помню.
– Он погнался за тобой, и ты побежал. В то время отец еще приходил домой каждый день. У нас всегда была маца. После Хануки мама делала куриный смалец, и мы ели так много шкварок, что животы чуть не лопались. Тебе сшили новый лапсердак. Ой, посмотри-ка, до чего я разболталась. В десятом доме не было так плохо. А здесь один раз хулиганы бросили такой большой камень, что пробили голову девочке. А еще парень затащил девушку в подвал. Она кричала и звала на помощь, но в нашем доме, если кто кричит, и не подумают узнать, что случилось. Мама всегда говорит: «Не связывайся». Здесь если поможешь кому, тебе еще и попадет. Он сделал ты сам знаешь что с этой девушкой.
– И его не арестовали?
– Пришел полицейский, записал в книжку и больше ничего. Этот парень – Пейсах его звали – уже убежал. Они убегают, а полицейский забывает, что там написано. Иногда полицейского нарочно посылают в другой дом или на другую улицу. Когда пришли немцы, всех воров и хулиганов посадили в тюрьму. А потом их всех опять выпустили. Думали, будет лучше под поляками, но они дают взятку, и все. Если дать злотый полицейскому, он стирает все, что записал.
Мы вышли пройтись. Шоша взяла меня за руку, ее маленькие пальчики ласково сжимали мою ладонь, каждый на свой особый манер. Тепло растекалось по телу, по спине ползли мурашки. Я едва удерживался от желания поцеловать ее прямо на улице. Мы останавливались перед каждой лавкой. Ашер-молочник еще был жив. Только поседела его борода. Этот человек каждый день ездил на лошади к железнодорожной станции за бидонами с молоком. Славный, отзывчивый человек, добрый друг моего отца. Когда мы уезжали из Варшавы, отец оставался должен ему двадцать пять рублей. Отец зашел попрощаться и извинился за этот долг, но Ашер достал из кошелька еще пятьдесят марок и дал отцу.
Я намеревался сидеть дома и отделывать пьесу. Вместо этого мы с Шошей гуляли. Через темную подворотню мы прошли во двор дома № 12. Мне хотелось разыскать своего однокашника Мотла, сына Бериша. Шоша не знала его – он принадлежал к более позднему периоду моей жизни. Я прошел мимо Радзиминской и Новоминской молелен на этом дворе. Уже читали послеполуденную молитву, минху. Мне хотелось на минуту оставить Шошу во дворе и заглянуть внутрь: посмотреть, кто из хасидов, которых я знал когда-то, еще жив. Но она боялась остаться одна в чужом дворе. Шоша еще не забыла старые сказки о сводниках, которые крадут девушек, запихивают в повозку прямо средь бела дня и увозят, чтобы продать в Буэнос-Айрес. Я же не смел привести девушку в хасидскую молельню, когда община молится. Только в праздник Симхес-Тойре[53] девушкам позволялось находиться там во время богослужения, да еще когда родственник был при смерти и семья собиралась вместе для молитвы перед кивотом.
Фонарщик ходил от одного столба к другому и зажигал газовые фонари. Бледный желтоватый свет падал на толпу. Люди кричали, толкались, отпихивали друг друга. Громко смеялись девушки. В каждой подворотне уличные проститутки зазывали мужчин.
Я не нашел моего друга Мотла. Поднявшись по темной лестнице, я постучал в дверь. Тут жил его отец со своей второй женой. Никто не отозвался. Шошу пробирала дрожь. Мы стали спускаться. Остановившись на лестничной площадке, я поцеловал Шошу, прижал ее к себе, просунул руку под блузку и дотронулся до ее маленьких грудей. Она затрепетала.
– Нет, нет, нет.
– Шошеле, когда любишь, это можно.
– Да, но…
– Я хочу, чтоб ты была моей!
– Это правда?
– Я люблю тебя.
– Я такая маленькая. И не умею писать.
– Не нужно мне твоего писания.
– Ареле, люди будут смеяться над тобой.
– Я тосковал по тебе все эти долгие годы.
– О Ареле, это правда?
– Да. Когда я увидал тебя, то понял, что по-настоящему никого не любил до сих пор.
– А у тебя было много девушек?
– Не очень, но с некоторыми я спал.
Казалось, Шоша обдумывает это.
– А с этой актрисой из Америки у тебя что-нибудь было?
– Да.
– Когда? До того, как ты пришел ко мне?
Мне следовало сказать «да». Вместо этого я услышал, как я говорю:
