– Я спал с ней той ночью, после нашей встречи.
Я тут же пожалел о своих словах, но признаваться и хвастаться вошло у меня в привычку. Быть может, я научился этому у Файтельзона или в Писательском клубе. Я теряю ее, подумал я. Шоша попыталась отодвинуться от меня, но я держал ее крепко. Я чувствовал себя как игрок, который поставил все, что имеет, и ему уже нечего терять. Было слышно, как стучит в груди у Шоши сердечко.
– Зачем ты сделал это? Ты ее любишь?
– Нет, Шошеле. Я могу делать это и без любви.
– Это те так делают. Ты знаешь кто.
– Шлюхи и коты. Все к этому идет, но я еще способен любить тебя.
– А другие у тебя были?
– Случалось. Не хочу тебе лгать.
– Нет, Ареле. Тебе не нужно обманывать меня. Я люблю тебя, какой ты есть. Только не говори мамеле. Она поднимет шум и все испортит.
Я ожидал, что Шоша будет расспрашивать о подробностях моей связи с Бетти, и был готов рассказать ей все. Не собирался я скрывать, что спал и с Теклой, хотя у нее жених в армии и я пишу ему письма под ее диктовку. Но Шоша, видимо, уже позабыла, что я ей рассказал, или просто перестала думать об этом, считая это маловажным. Может быть, у нее прирожденный инстинкт соучастия, о котором говорил Файтельзон? Мы отправились дальше и вышли на Мировскую. Овощные лавки уже закрылись, на тротуарах валялись пучки соломы, обломки деревянных ящиков, клочки папиросной бумаги, в которую обычно заворачивают апельсины. Рабочие поливали из шланга кафельные плиты. Торговцы и покупатели уже почти разошлись, но было слышно, как они пререкаются напоследок. В мое время здесь в огромных чанах держали некошерную рыбу, без чешуи и плавников. Здесь же продавали раков и лягушек, которых едят гои. Резкий электрический свет освещал рынок даже ночью. Обняв Шошу за плечи, я увлек ее в нишу:
– Шошеле, хочешь быть моей?
– О Ареле, ты еще спрашиваешь!
– Ты будешь спать со мной?
– С тобой – да.
– Тебя целовали когда-нибудь?
– Никогда. Один нахал попытался на улице, но я убежала от него. Он бросил в меня полено.
Неожиданно мне захотелось порисоваться перед Шошей, пустить пыль в глаза, потратить на нее деньги.
– Шоша, ты только что говорила, что сделаешь все, что я ни попрошу.
– Да. Сделаю.
– Я повезу тебя в Саксонский сад. Мне хочется прокатить тебя на дрожках.
– Саксонский сад? Но туда евреев не пускают.
Я понял, о чем она говорит: когда здесь была Россия, городовой у ворот не впускал в сад евреев в длинных лапсердаках и евреек в париках и чепцах. Но поляки отменили этот запрет. К тому же на мне было европейское платье. Я уверил Шошу, что нам можно ходить везде, где только захотим.
– Но зачем брать дрожки? – возразила Шоша. – Мы можем поехать на одиннадцатом номере. Ты знаешь, что это такое?
– Знаю. Это все равно что идти пешком.
– Стыдно попусту тратить деньги. Мамеле говорит: «Дорог каждый грош». Ты потратишь злотый на дрожки, а сколько мы покатаемся? Может быть, полчаса. Но если у тебя куча денег, тогда другое дело.
– Ты когда-нибудь каталась на дрожках?
– Ни разу.
– Сегодня ты поедешь на дрожках со мной. У меня полные карманы денег. Я тебе говорил, что пишу пьесу для театра и мне уже дали три сотни долларов. Я потратил сотню и еще двадцать, но сто восемьдесят у меня осталось. А доллар – это девять злотых.
– Не говори так громко. Тебя могут ограбить. Раз пытались ограбить какого-то деревенского, он стал отбиваться, и ему всадили нож в спину.
Мы прошли по Мировской до Желязной Брамы. С одной стороны здесь находился Первый рынок, а с другой – длинный ряд низеньких будочек, где сапожники-гои продавали башмаки, туфли, даже обувь на высоких каблуках, протезы для одноногих. Все будки были уже заперты на ночь.
– Мама правду говорит, – сказала Шоша. – Это Бог послал мне тебя. Я уже рассказывала тебе про Лейзера-часовщика. Мама хотела устроить, чтобы он посватал меня, только я сказала: «Я останусь одна». Он лучший часовщик в Варшаве. Ты можешь принести ему сломанные часы, и он их так починит, что они будут сто лет ходить. Он увидал твое имя в газете и пришел к нам. «Шоша, привет тебе от твоего суженого!» – сказал Лейзер. Так он тебя называет. И когда он сказал так, я поняла, что ты должен прийти ко мне. Он говорит, что знал твоего отца.
– Он в тебя влюблен?
– Влюблен? Не знаю. Ему пятьдесят лет или даже больше.
Подъехали дрожки, я остановил их.
Шоша затряслась:
– Ареле, что ты делаешь? Мама…
– Забирайся! – И я помог ей взобраться, потом сел сам.
Извозчик в клеенчатой кепке, с железной бляхой на спине, обернулся:
– Куда?
– Уяздовский бульвар.
– Тогда за двойную плату.
Сначала проехали через Желязну Браму. При каждом повороте Шоша валилась на меня.
– Ой, у меня кружится голова.
– Не бойся, я верну тебя домой.
– Улица совсем по-другому выглядит, если отсюда смотреть. Я прямо как царица. Когда мама узнает, она скажет, что ты соришь деньгами. Вот я сижу с тобой в дрожках, и это, наверно, мне снится.
– И мне тоже.
– Сколько трамваев! И как тут светло. Как днем. Мы поедем на элегантные улицы?
– Да, если хочешь, можешь их так называть.
