– Что бы там ни было и что бы ни говорили, а я еще отец Шоше. Если у нее родится ребенок, не могу представить себе, каким образом, разве что сделают кесарево, я стану дедушкой. Я знавал твоего отца, да почиет он в мире. Мы были соседями много лет. Когда у вас в доме совершались свадьбы, меня звали иногда, чтобы составить миньян[82]. Всегда-то он сидел над своей Гемарой. И мать помню. Неплохо она выглядела, хотя слишком уж тощая, на мой вкус. Ты на нее похож. А что нам делать с этим Гитлером? Все в панике, только не я. Если станет слишком скверно, вырою себе могилку, возьму коньячку и пойду спать. Кто видит смерть каждый день, тому она не страшна. Да и что такое жизнь? Сдавить покрепче горло, и конец. Вот тебе мой свадебный подарок. Они серебряные, на семнадцати камнях. Отец Баси дал их мне, чтобы я спал с его дочерью, а теперь я тебе их даю, чтобы ты спал с моей. Если постараешься как следует, то в один прекрасный день сможешь передать их парню, который будет ублажать твою дочь.
– Ох, тателе, ну что с тобой поделаешь?
– Уймись, Тайбеле, ничего ты не сможешь со мной поделать. И для тебя у меня есть подарок, только найди хорошего человека. Бога нет. Я хожу в синагогу на Рош-Ха-Шана и в Йом-Кипур. Но не слишком уж там молюсь.
– Откуда тогда все взялось? – спросила Тайбл.
Зелиг подергал себя за бороду.
– Откуда все взялось? Оно просто есть, да и только. В Праге жили однажды два друга, и вот один заболел. Перед смертью он договорился со вторым, что, если тот свет есть, он вернется и даст знать. Он наказал другу зажечь свечу в ханукальном подсвечнике в последний день траура, а он придет и погасит ее. Друг сделал, как тот сказал: в последний день траура зажег свечу. Но он очень устал и задремал. Проснувшись, увидел, что свеча упала и начался пожар. Запылал лапсердак. Он выбежал из дома и свалился в канаву. Провалялся два месяца в больнице.
– И что из этого следует?
– Ничего. Души нет. Я похоронил больше раввинов и набожных евреев, чем волос на твоей голове. Опускаешь их в могилу, и там они гниют, вот и все.
Мы помолчали. Потом Зелиг спросил:
– Шоша не спит больше помногу? У нее была сонная болезнь, она проспала тогда почти целый год. Ее будили, кормили, и она опять валилась спать. Как давно это было? Лет пятнадцать уже прошло, верно?
– Тателе, что с тобой сегодня! – воскликнула Тайбл.
– Я пьян. Ша. Я ничего не сказал. Теперь она выздоровела.
По моим предположениям, Дора должна была находиться в России уже с месяц, но оказалось, что она еще в Варшаве. Лиза, ее сестра, позвонила мне в клуб и рассказала, что Дора пыталась покончить с собой, отравившись йодом. Случилось так, что Вольф Фелендер, ее товарищ по партии, уехавший в Россию полтора года назад, вырвался из советской тюрьмы, нелегально перешел границу и вернулся в Польшу. Он принес страшные вести: лучшая подруга Доры, Ирка, была расстреляна. Большинство товарищей, уехавших в Советский Союз, сидели по тюрьмам или добывали золото в рудниках Крайнего Севера. Когда это стало известно, варшавские сталинисты обвинили Вольфа Фелендера в клевете – говорили всюду, что он фашистский предатель и агент польской разведки. Все же вера в сталинскую справедливость поколебалась. Еще до возвращения Вольфа многие ячейки коммунистов, разочаровавшись, целиком переходили к троцкистам, в еврейский Бунд[83], в Польскую социалистическую партию. Иные стали сионистами или обратились к религии.
После того как Дору откачали, Лиза устроила, чтобы она провела несколько дней в Отвоцке. Вернувшись домой, Дора позвонила мне, и в этот вечер я шел навестить ее. Еще за дверью я услышал мужской голос – это был Фелендер. У меня не было никакого желания встречаться с ним. Он всегда угрожал антикоммунистам из Писательского клуба, что, когда произойдет революция, он с радостью будет смотреть, как они болтаются на фонарных столбах. Все же я постучал. Открыла Дора. Даже в полутьме коридорчика было видно, как она измучена. Дора схватила мою руку:
– Я думала, ты уже не захочешь меня видеть.
– Я слышу, у тебя приличное общество.
– Это Фелендер. Он скоро уйдет.
– Не задерживай его. Я его не переношу.
– Он уж не тот – прошел через ад.
Дора говорила тихо и не отпускала мою руку. Потом провела меня в комнату. За столом сидел Фелендер. Если бы я заранее не знал, кто это, ни за что бы не узнал его. Он похудел, постарел. Поредели волосы. Со мной он всегда был высокомерен – разговаривал так, точно революция уже свершилась и его назначили комиссаром. А сейчас он вскочил на ноги, улыбнулся. Я увидел, что передние зубы у него выбиты. Фелендер протянул мне холодную потную ладонь и проговорил:
– Я звонил вам, но не застал дома.
Даже голос у Фелендера стал мягче. Я не мог злорадствовать. Ему здорово досталось. Но я понимал, что, если бы власть была в его руках, со мной случилось бы то же, что произошло с ним.
Фелендер продолжил:
– Я вспоминал вас чаще, чем вы можете себе представить. У вас не горели уши?
– Уши горят, когда болтают о человеке, а не когда о нем думают, – возразила Дора.
