– Но вы знаете, где будете жить? Я буду скучать по вам. По воскресеньям у меня выходной, я ухожу гулять, но никак не могу ни с кем подружиться. Другие девушки гуляют с солдатами, с парнями, которых они встретили прямо на улице или на Карцелацком рынке. А я не могу завести дружбу с каким-нибудь грубияном неотесанным, который сегодня тебя поцелует, а назавтра уже не хочет знать. Они пьют и дерутся. Портят девушек, а когда девушка понесла от него, он ее и знать не хочет. Разве это хорошо?
– Нет, Текла.
– Иногда я думаю, что стоило бы стать еврейкой. Еврейские молодые люди читают газеты и книги. Они знают, что происходит на свете. Они обходятся с девушкой лучше, чем наши увальни.
– Не делай этого, Текла. Когда наци придут, их первыми жертвами будут евреи.
– Куда вы переезжаете?
– На Крохмальную улицу, дом номер семь.
– Можно мне навестить вас в воскресенье?
– Да. Жди меня у ворот в полдень.
– Вы точно придете?
– Да.
– Святое обещание?
– Да, моя милая.
– Эге, вы будете там с кем-то жить?
– С кем бы ни жил, я всегда буду тосковать по тебе.
– Я приду! – И Текла бросилась вон из комнаты. Она потеряла тапку, подобрала ее одной рукой, а другой зажала рот, чтобы хозяева не услышали, как она всхлипывает.
Весь день я работал над очерком, а потом над рассказом из жизни Якоба Франка[81], лжемессии. Основной материал о нем уже был у меня подобран. За пару дней я закончил три очерка и теперь понес их в газету, где уже публиковались кое-какие мои вещицы. Надежды не было, но я решил все-таки попробовать. Поразительно, но редактор принял все три. Он даже попросил написать еще несколько рассказов о Якобе Франке. Силы, которые распоряжаются судьбой человека, пока что отсрочили мою голодную смерть.
Успех в газете придал мне храбрости, я позвонил Селии и все ей рассказал. Селия слушала меня, вздыхала, то и дело в трубке раздавался короткий смешок. Потом она сказала:
– Приводите ее и дайте мне на нее посмотреть. Что бы ни было, комната для вас здесь всегда найдется. Вы можете переехать сюда с кем хотите.
– Селия, она инфантильна – и физически, и интеллектуально.
– Да? Вот как? А вы сами что такое? А все вообще писатели? Ненормальные!
Дела начинали поправляться, без суеты и почти сами собой. Я отказался от свободного выбора и плыл по воле волн. Я дал знать Текле и ее хозяйке, что остаюсь еще на месяц. Обе поздравили меня и выразили надежду, что я останусь у них и дольше. В последний день Кущей позвонила Тайбл и пригласила в гости: меня хотел видеть Зелиг. Надев свой лучший костюм, я купил коробку конфет и взял дрожки, так как не хотел промокнуть. Девушка, которая жила с Тайбл, на весь вечер ушла в оперу. В комнате за столом, уставленным выпивкой и закуской, сидел Зелиг. С крашеными волосами и бородой он выглядел почти так же, как и двадцать лет назад. Широкоплечий, коренастый, с короткой шеей, выпирающим животом, красным, как у всех пьяниц, носом. Говорил он отрывисто и резко, как говорят рабочие на кладбище. От него несло водочным перегаром. Зелиг курил папиросу за папиросой.
– Если бы я был молод, как он, то ни за что бы не женился на такой бесчувственной вареной рыбе, как Шоша, – начал Зелиг.
Потом он пожаловался, что Бася не дает ему развода. И вот уже много лет он живет с женщиной, которую любит, и не может на ней жениться. Он сравнил Басю с собакой на сене. Сообщил мне также то, что я уже знал: он готов прийти на свадьбу и дает Шоше тысячу злотых в приданое. Как и его тесть когда-то, Зелиг расспросил меня, каковы мои перспективы зарабатывать на жизнь писательством. Он налил полстакана водки, которую выставила Тайбеле, опрокинул в себя, хохотнул, спросил грубо и отрывисто:
– Если начистоту, что ты увидал в моей Шоше? Ни спереди, ни сзади – доска и дыра, вот как мы зовем ее.
– Тателе, мне за тебя стыдно! – закричала Тайбл.
– Чего тут стыдиться? Нам в конторе известна вся подноготная. Женщина может обманывать весь свет, тут подрумянится, там припудрится, наденет корсет, но когда мы раздеваем ее, чтобы завернуть в саван…
– Если не перестанешь, я уйду! – пригрозила Тайбл.
– Ладно, дочка, не сердись. Все мы таковы. Потому и пьем. В нашем деле, если не напиваться, долго не протянешь. А ты совсем не пьешь, да? – Зелиг обернулся ко мне.
– Редко.
– Скажи моей жене, чтобы она не тянула. Теперь или никогда, если она еще хочет выйти замуж. А если она подождет еще несколько лет, то снова станет непорочной, ха-ха-ха!
– Я ухожу, отец.
– Хорошо, хорошо, больше не скажу ни словечка. Подожди, Ареле, у меня есть для тебя подарок.
Из нагрудного кармана Зелиг достал часы с цепочкой. Я залился краской, а Зелиг продолжал:
