– Да, мой дражайший. Оба мы ренегаты, фашисты, предатели и провокаторы. Найдется ли более подходящая парочка? Будем вместе стоять по другую сторону баррикад и стрелять в рабочих и крестьян. В том случае, конечно, если не окажемся в тюрьме. Знают ли реакционеры, что мы их друзья? Кстати, что случилось с пьесой, которой уже пора бы быть готовой? Ты уходишь от меня, но я помню каждый час, что мы провели вместе. Когда появляется что-нибудь твое, я прочитываю не раз и не два, а уж по крайней мере три раза. Говорят, Файтельзон хочет издавать журнал.
– Уже сколько лет он собирается его издавать!
Текла тихонько открыла дверь и внесла поднос с завтраком.
Я спросил:
– Позавтракаешь со мной, Дора?
– Я уже завтракала. Спасибо. Но кофе я, пожалуй, выпью.
Текла ушла, чтобы принести кофе. Дора оглянулась вокруг.
– Ты собираешься после свадьбы жить здесь или переедешь к ней? Я такая же любопытная, как и раньше.
– Пока еще не знаю.
– Не понимаю, почему тебя смущают мои вопросы? Как бы то ни было, ответа ты сам не знаешь. Что до меня, я не люблю Вольфа. Мы слишком схожи. В любом случае наша совместная жизнь весьма призрачна – либо его арестуют, либо меня. Полиция с нами играет, как кошка с мышью. Но пока мы по эту сторону решетки, вместе нам не так одиноко. Стоит Вольфу уйти из дома, я начинаю разглядывать потолок – ищу, куда бы вбить крюк. Если спускаюсь вниз и выхожу на улицу, должна переходить на другую сторону, чтобы избежать встречи с прежними товарищами по партии. Встречаясь со мной, они плюются и показывают кулак. Однажды ты говорил со мной о вещах, смысла которых я не уловила, а теперь начинаю что-то понимать.
– О чем это ты?
– Ты говорил, что нельзя помочь всему человечеству и тот, кто слишком много заботится о человечестве, рано или поздно становится жестоким. Как ты это понял? Едва смею признаться, но я лежу по ночам рядом с ним, а думаю о тебе. Он ироничен и угрюм одновременно. А усмехается он так, будто ему одному известна истина в конечной инстанции. Не выношу этой его ухмылки – он улыбается в точности так, как и в те времена, когда был сталинистом. Все равно я не могу больше оставаться одна.
– Он уже переехал к тебе?
– Я не в состоянии одна платить за квартиру. Он получил какую-то работу в профсоюзе.
Дверь отворилась, и вошла Текла с чашкой кофе. Глаза ее смеялись.
– Здесь мисс Бетти с цветами, – возвестила она.
Не успел я открыть рот, как в дверях появилась Бетти – в светлой меховой шубке, такой же шапочке, в отороченных мехом ботах. Она принесла огромный букет. Увидев Дору, Бетти отступила. Меня одолевал смех.
– И ты тоже?
– Можно мне войти?
– Конечно входи, Бетти.
– Ну и метель сегодня. Должно быть, семь ведьм повесились этой ночью.
– Бетти, это Дора. Я тебе о ней рассказывал. Дора, это Бетти Слоним.
– Да, да. Знаю. Актриса из Америки. Я узнала вас по фотографии в газете.
– Что мне делать с этими цветами?
– Текла, не принесешь ли вазу?
– Все вазы заняты. Хозяйка держит в них крупу.
– Ну, принеси еще что-нибудь. Возьми цветы.
Текла протянула руку. Казалось, про себя она посмеивается над всеми нами. Бетти начала притопывать ботиками.
– Жуткий мороз. Улицу перейти невозможно. В Москве такое бывает. Или еще в Канаде. В Нью-Йорке снег чистят – по крайней мере, на главных улицах. Помоги же снять пальто. Уж хоть теперь, когда жениться собрался, побудь джентльменом.
Я помог Бетти раздеться. На ней было красное платье. Оно не шло к ее рыжим волосам, и она казалась в нем бледной и худой.
– Ты, верно, удивляешься, зачем я пришла? – продолжала Бетти. – Пришла, потому что жениху принято приносить цветы и усопшему тоже. А когда жених заодно и труп, он заслуживает двойного букета. – Было очевидно, что фразу эту она заготовила заранее.
Дора улыбнулась:
– Неплохо сказано. Я пойду. Не хочу вам мешать.
– А вы никому не мешаете, – возразила Бетти. – То, что я собираюсь сказать, можно слышать каждому.
– Принести еще кофе? – спросила Текла.
– Только не мне, – ответила Бетти. – Я с утра уже выпила, наверно, чашек десять. Можно закурить?
Бетти достала папироску, закурила, потом предложила Доре. Казалось, женщины моментально отгородились друг от друга кончиками папирос. Это было похоже на языческий обряд.
Дора осталась сидеть на кровати. Я подал Бетти стул, а сам сел на лавку около рукомойника. Бетти завела разговор про Юджина О’Нила, одного из драматургов, чьи пьесы переведены на идиш. Бетти собиралась появиться в его пьесе еще в Варшаве.
Она сказала:
