– Дора, ты говоришь так, будто эти твои массы – невинные овечки и лишь несколько злодеев виноваты в мировой трагедии. На самом же деле большая часть этих твоих масс сама готова убивать, грабить, мародерствовать, вешать и делать то же, что делают тираны, подобные Гитлеру, Сталину, Муссолини. Казаки Хмельницкого не были капиталистами, и петлюровские бандиты тоже. Петлюра сам был люмпеном. Пока Шварцбард не ухлопал его. В Париже он голодал[92].
– Кто послал солдат умирать под Верденом? Вильгельм и Фош[93].
– Ни Вильгельм, ни Фош не смогли бы послать их, во всяком случае большую их часть, если бы солдаты сами не захотели. Жестокая правда состоит в том, что большинство людей, в частности молодых, обладают страстью к убийству. Им нужны только причина или хотя бы повод. Один раз это во имя религии, другой раз – за фашизм или в защиту демократии. Их стремление убивать так велико, что даже превосходит страх быть убитыми. Эту истину не позволено произносить вслух, но все же это так. Те наци, что готовы убивать и умирать за Гитлера, при других обстоятельствах так же были бы готовы умереть за Сталина. Не существует такой наиглупейшей амбиции или такой несуразицы, из-за которой люди не пошли бы умирать. Если бы евреи получили независимость, началась бы война между литваками и галицинерами[94].
– Если это так, то нет и надежды.
– А кто сказал, что она есть?
– Ханжа! – бросила Бетти вслед Доре, после ее ухода. – Я таких навидалась в России. На них кожаные куртки, у бедра револьвер. Их зовут чекистами. Теперь их ликвидируют, и они заслужили это. Цуцик, поцелуй меня. В последний раз!
К полудню снегопад усилился. Стало темно, как в сумерках. Серое небо висело над землей сплошной массой. Было ни облачно, ни ясно. Все выглядело так, будто благодаря каким-то изменениям в мироздании на Земле менялся климат. Кто сказал, что ледниковый период не может внезапно вернуться? Кто может предотвратить стремление Земли вырваться из гравитационного поля Солнца и, поблуждав по Млечному Пути, умчаться в направлении другой Галактики?
Бетти и Дора ушли, и в квартире стало совсем тихо. Телефон не звонил. Даже Текла не заходила, чтобы унести поднос и прибрать в комнате.
Около половины восьмого мне надо было взять дрожки, санки или такси и поехать в заезжий дом на Навозной улице за матерью и братом. В ожидании мать, конечно, сидела на стуле, а то и на кровати, углубившись в «Обязанности сердец», – книгу эту она всегда брала с собой. Мой брак с Шошей отнимал у нее последнюю надежду вернуться в Варшаву. Мойше, вероятно, был в синагоге и рылся там в книгах. Он ни слова не сказал против Шоши, но в глазах его появилась усмешка, когда он в первый раз услышал это имя. Вместе с мальчишками из хедера он тоже когда-то смеялся над Шошей. Уверен, про себя он думает: тот, кто хоть на йоту отступил от праведной жизни, так же отступается и в мирских делах. А Файтельзон? Селия? Геймл? Что уж о них говорить… Даже Тайбл не могла скрыть какого-то легкого презрения, когда узнала, что я женюсь на ее сестре. И уж наверняка я никогда не возьму Шошу в Писательский клуб. Там просто высмеют ее – и меня заодно.
Вечер настал как-то внезапно. В комнате стало темно. На небе появились лиловые тона. Я встал с кровати и подошел к окну. Редкие прохожие сражались с метелью. Иногда казалось, что они просто танцуют в такт с вихрями снега. Пушистые сугробы превратили улицы в горы и долины. Что сейчас поделывают бедные воробушки? По Спинозе, мороз, воробьи, я сам – все это проявления одной и той же субстанции. Одно проявление завывает, ревет и гонит волны холода с Северного полюса, другое – забилось в щель, дрожа от голода и холода, а третье – собирается жениться на Шоше.
Еще не было и семи часов, когда я вышел из дому. На мне был выходной костюм и чистая рубашка. Геймл и Селия заказали для нас гостиничный номер в Отвоцке: там мы проведем целую неделю. Это их свадебный подарок, а для нас – медовый месяц. Уложил дорожную сумку – рукописи, кое-что из одежды, зубную щетку. Меня не покидало чувство, что брак этот никогда не был моим решением, какие-то неведомые силы все решили за меня. Видимость свободного выбора исчезла совершенно. Может, все так женятся? Может, это так же, как убивать, красть, совершать самоубийство? Идти на войну? Внутри меня что-то неудержимо смеялось. В общем, фаталисты правы. Никого нельзя ни за что винить. Я стоял у ворот минут пятнадцать. Все проезжавшие мимо такси, санки, дрожки были заняты. Не было даже трамвая в сторону Навозной. Я пошел пешком. Колючий снег бил по лицу, глаза слезились. Уличные фонари все залеплены снегом. Я плелся среди этого студеного хаоса, спотыкаясь на каждом шагу, как слепой. На мне были калоши, однако ноги промокли совершенно. Я пересек Сольную и Электоральную, потом по Зимней вышел на Навозную. Как в такую метель мне доставить мать и брата на Панскую? Мать едва ходит и в хорошую погоду. Я посмотрел на часы, но разобрать ничего не смог.
