– Знаю, что провалюсь. Юджина О’Нила не понимают даже в Америке. Как понять его варшавским евреям? Да и перевод не слишком хорош. Но Сэм настаивает, говорит, я должна выступить в Варшаве до приезда в Америку. Ох, как же я завидую писателям! Им не приходится постоянно иметь дело с публикой. Писатель сидит себе за столом, перед ним чистый лист, и он пишет что хочет. Актер от других зависит. Иногда со мной такое бывает – возникает неудержимое желание писать. Я уже пробовала написать пьесу, рассказ тоже; потом перечитала, мне не понравилось, и я порвала все на мелкие клочки. Цуцик, – могу я еще называть тебя Цуциком? – здесь, в Польше, ситуация резко ухудшается. Иногда я беспокоюсь, что сама могу застрять.
– Ну, с американским-то паспортом, – возразила Дора, – вам нечего беспокоиться. Даже Гитлер не доберется до Америки.
– Что такое паспорт? Клочок бумаги. А пьеса? Тоже бумага. И что такое рецензия? Опять бумага. Чеки, банкноты тоже лишь бумажки. Как-то ночью мне не спалось и я размышляла: был каменный век, а теперь мы живем в бумажном. От каменного века сохранились какие-то орудия – от бумажного века не останется ничего. По ночам приходят в голову странные мысли. Другой раз, проснувшись посреди ночи, я стала размышлять о своей родословной. Я очень мало знаю про своих дедушек и бабушек и ничего – о прадедушках и прабабушках. А о прапрадедах? Я представила себе, что, если вернуться на несколько поколений назад, у каждого из нас найдется тысяча предков, и ото всех них человек что-нибудь да наследует! Днем это соображение может возникнуть мимолетно, но ночью оно представляется ужасно значительным, даже пугающим. Цуцик, вы пишете про диббуков. Наши диббуки – предыдущие поколения. Они притаились внутри нас и хранят молчание. Но вдруг один из них начинает вопить. Бабушки не столь страшны, но деды меня ужасают. Человек – это буквально кладбище, где похоронены живые трупы. Цуцик, вам такое приходило в голову?
– Всякое приходит на ум.
– Среди моих предков, наверно, были и сумасшедшие. Должно быть, я слышу их голоса, – продолжала Бетти. – Я не только кладбище, но и дом для умалишенных – в голове у меня звучат дикие крики и безумный смех. Они пытаются выломать решетку и убежать. Наследственные клетки не исчезают. Если человек произошел от обезьяны, то в нем гены обезьяны, а если от рыбы, то в нем есть что-нибудь рыбье. Ну не любопытно ли это? И не страшно ли?
Дора загасила папироску.
– Простите, мисс Слоним, но нет ли в таких мыслях социального подтекста? Если у вас есть эти бумажные прямоугольнички – паспорт, чеки, банкноты, билет в Америку, – вы можете позволить себе роскошь предаваться всяким причудам и капризам. Если же вам надо платить за квартиру, а у вас нет ни гроша, если вы можете в мороз оказаться выкинутой на улицу, если вас могут потащить в тюрьму за преступление, которого вы не совершали, если вам к тому же нечего есть, – вы поневоле сосредоточиваетесь на повседневных заботах. Девяносто процентов людей, нет, даже девяносто девять ничего не знают о своем завтрашнем дне, а часто и о сегодняшнем. Им нужно думать о хлебе насущном. Когда писатели, подобно Герберту Уэллсу, или Гансу Гейнцу Эверсу, или даже нашему милейшему Аарону Грейдингеру, выступают с фантазиями о межпланетных войнах или о девушке с двумя диббуками, которая хочет замуж, – простите меня за откровенность, они говорят лишь друг с другом. Никогда не читала этого Юджина О’Нила, но у меня такое впечатление, что он из той же компании. Тоже лишь грезит во сне. Мисс Слоним, вам нужно появиться в пьесе, которая заденет всех. Тогда вас поймут и публика придет. Простите за прямоту.
Бетти ощетинилась:
– Что же я должна играть? В пропагандистской пьесе, восхваляющей коммунизм? Во-первых, меня арестуют и закроют театр. Во-вторых, я приехала из России и видела собственными глазами, что такое этот ваш коммунизм. В-третьих…
– Я не предлагаю вам играть в прокоммунистической пьесе, – перебила Дора. – С какой стати? Никто больше не знает, где кончается сталинизм и начинается фашизм. Или как еще его назвать. Но ведь массы все равно страдают, и страдания их растут непомерно. Если нацисты захватят Польшу, их первыми жертвами будут бедняки. Все богатые упорхнут за границу. Если у вас на счету в банке сто тысяч долларов и вы путешествуете лишь для собственного удовольствия, весь мир открыт перед вами. Можете даже в Палестину ехать, если у вас найдется тысяча фунтов стерлингов. Разве я не права, Аарон?
– Ни пьеса, ни рассказ ничего не изменят, – возразил я. – Массы и так знают, как обстоят дела. Кроме того, прежде ты говорила иначе.
– Я не говорила иначе. У меня были сомнения, но массы остаются дороги мне. Их нужно учить, как противостоять эксплуатации.
