Вот и Навозная. По мокрым и обледенелым ступеням я поднялся на третий этаж. Мать сидела в гостиной – в бархатном платье, с шелковым платком на голове, с вытянувшимся и бледным лицом. В глазах ее читались одновременно и религиозная покорность Божьей воле, и мирская ирония. На Мойше раввинское меховое пальто с побитым молью воротником и шляпа с широкими полями. Были там и другие постояльцы, которые оставались на ночь. Видимо, их задержала в Варшаве непогода. Они, конечно, знали, что происходит и кого ждут, потому что, когда я появился, все зашумели и захлопали в ладоши. Кто-то воскликнул: «
Снежные хлопья залепили лицо, и несколько секунд я ничего не мог разглядеть. Только слышал гомон мужских и женских голосов.
Какой-то паренек – наверно, он прислуживал в доме – вызвался спуститься вниз и помочь нам найти санки или дрожки. Мать не могла даже сама взобраться на сиденье, и мне пришлось поднять ее и усадить. Мойше не мог расстаться со своими подозрениями, что сиденье может быть трефным, и покрыл его носовым платком. Мы уже тронулись с места, и тут я вспомнил, что забыл наверху свою сумку. Я закричал: «Стой! Стой!», но тут выскочил этот парнишка – мать назвала его ангелом небесным, – догнал нас и сзади забросил сумку в дрожки. Я собрался было отблагодарить его, но мелочи не было, а мои слова благодарности ветер унес прочь. Верх был поднят. Внутри тьма непроглядная.
Мойше сказал:
– Благодарение Богу, ты пришел. Мы уже боялись, не случилось ли чего. Ты знаешь, какая мать беспокойная.
– Я не мог достать дрожки. Всю дорогу шел пешком.
– Не простудиться бы тебе, упаси Господь, – проговорила мать. – Попроси Басю дать тебе аспирину.
– Все вершится на небесах, – вмешался Мойше. – Что бы человек ни делал, ему приходится преодолевать препятствия, и в этом тоже можно распознать волю Провидения. Если все пойдет гладко, человек скажет: «Моя сила и сила моих рук совершили это». Когда грешники достигают успеха, то думают, что достигли этого собственными силами, но не всегда путь зла приводит к успеху. Этот Гитлер – да будет имя его забыто – понесет свою кару. И Сталин, это чудовище, тоже пройдет свой путь.
– Пока они понесут свою кару, – возразила мать, – кто знает, сколько будет замучено невинных.
– А? Что? Счет идет на небесах. Рабби Шолом Бельцер однажды сказал: «Ни понюшки табаку не будет забыто на Высшем Суде Справедливости». Он, который знал истину, во всем полагался на Бога.
Дрожки тащились, покачиваясь полегоньку. То и дело лошади останавливались, поворачивали голову и оглядывались назад, как бы любопытствуя, зачем людям надо куда-то ехать в такую погоду.
Кучер сказал по-еврейски:
– В такую погоду плохо на дрожках. И в санях не лучше. В такую погоду только сидеть у печки да есть бульон с кнедлями.
– Дай ему несколько лишних грошей, – прошептала мать.
– Хорошо, мама, конечно.
Когда мы наконец прибыли к раввину, все уже были в сборе: Шоша, Бася, Зелиг, Тайбл, Файтельзон, Геймл, Селия. Меня встретили улыбочками и подмигиваниями. Взгляд Селии, казалось, говорил: «Или он в самом деле ослеп, или видит то, чего не видят другие». Наверно, подозревали, что в последнюю минуту я переменю решение. Старомодное платье матери удостоилось одобрения со стороны супруги раввина, дородной женщины в завитом парике, с широким лицом и необъятной грудью. В ее суровом взгляде не было и следа доброжелательности. Считая раввина и его отпрыска, чернявого подростка с пробивающимися пейсами и высоким крахмальным воротничком полухасида-полуденди, было всего семь мужчин, и раввин послал сына привести с улицы еще троих, чтобы был миньян, иначе церемония не состоится.
На Шоше было новое платье. С волосами, уложенными в прическу «помпадур», на высоких каблуках, она казалась выше ростом. Только мы вошли, Шоша протянула вперед руки, будто собралась бежать к нам, но Бася удержала ее, и Шоша успокоилась. Бася принесла бутылку вина, бутылку водки и корзиночку с печеньем. Раввин, высокий, стройный, с остроконечной черной бородкой, не походил на благочестивого еврея, как отец или Мойше. Он выглядел как светский человек, даже делец. В квартире был телефон. Мать с братом изумленно переглянулись: отцу в голову бы не пришло держать такую штуку у себя в доме. Зелиг уже передал адвокату тысячу злотых, чтобы заплатить Басе за развод, и бывшие муж и жена сторонились друг друга. Зелиг, в черном костюме, крахмальном воротничке и галстуке с перламутровой булавкой, расхаживал взад-вперед по комнате. Ботинки его скрипели. Он курил сигару. Как и подобает служащему погребального братства, он был уже порядочно пьян. Мать он называл «мехутенесте», сватьюшка, и вспоминал те времена, когда мы были соседями. Файтельзон беседовал с Мойше, обнаруживая свои блестящие познания в Мидрашах и Гемаре.
Я услышал, как Мойше сказал ему:
– Вы много читали, но вам нужна практика.
– Для этого необходима вера, – возразил Файтельзон, – а ее-то у меня и нет.
– Иногда вера приходит потом.
