Шоша не ответила – верно, уже забыла, о чем я спросил. Потом опять заговорила:
– Поезд может заблудиться.
– Как? Он же по рельсам идет.
Шоша подумала над моим ответом.
– Ареле, я не смогу иметь детей. Один раз доктор сказал, что я слишком узкая. Ты сам знаешь где.
– Не хочу я детей. Ты мое дитя.
– Ареле, ты уже мой муж?
– Да, Шошеле.
– А я взаправду твоя жена?
– Согласно закону.
– Ареле, я боюсь.
– А теперь чего?
– Ой, я не знаю. Бога. Гитлера.
– Пока еще Гитлер в Германии, а мы с тобой тут. Что же до Бога…
– Ареле, я забыла взять с собой маленькую подушечку, думочку.
– Через неделю мы вернемся, и у тебя опять будет твоя думочка.
– Я без нее не засну.
– Заснешь. Мы ведь будем лежать в одной постели.
– Ой, Ареле, я сейчас заплачу. – И она громко зарыдала, как маленькая девочка. Ее била дрожь, и было слышно, как бьется ее сердечко. Сквозь платье можно было пересчитать все ее ребра.
Пришел проводник компостировать билеты. Он спросил:
– Почему она так горько плачет?
– Забыла думочку.
– Это ваша дочка?
– Нет. То есть да.
– Не плачь, девонька. У тебя будет другая подушечка.
И он послал ей воздушный поцелуй, затем ушел.
– Он подумал, что ты мой тателе?
– Так оно и есть.
– Как это? Ты надо мной смеешься?
Шоша прижалась щекой к моей щеке и затихла. Ее била дрожь, но щека была горячей. Я тоже закоченел, и одновременно мною овладело желание, совершенно отличное от всего, что я испытывал прежде, – страсть без ассоциаций, без мыслей, как будто тело действовало само по себе. Я прислушивался к себе, и если бы металл мог чувствовать, то я бы сказал, что меня притягивает к Шоше, как иголку к магниту.
Шоша, наверно, прочла мои мысли, потому что она сказала: «Ой, твоя борода колется, как иголки». Я открыл было рот, чтобы ответить, но тут колеса заскрежетали, и поезд остановился. Мы стояли где-то между Вавером и Миджешином. Белая снежная пустыня простиралась за окном. Снегопад прекратился, и снежинки ярко сверкали при свете звезд. Такой жуткий мороз. Даже трудно представить себе, что где-нибудь сейчас может быть лето. Вошел проводник и объявил, что рельсы впереди покрыты льдом.
– Ареле, я боюсь.
– Что теперь?
– Твоя мать такая старая. Она скоро умрет.
– Не такая уж она старая.
– Ареле, я хочу домой.
– Ты не хочешь побыть со мной?
– Хочу с тобой и с мамеле.
– Через неделю, не раньше.
– А я хочу сейчас.
Я не ответил. Она положила голову мне на плечо. Чувство отчаяния овладело мной, утешало лишь сознание, что вся эта бессмыслица происходит не по моей воле. В темноте я подмигнул себе, своему сумасшедшему властелину, и поздравил его с дурацкой победой. Я прикрыл глаза, ощутил на своем лице тепло Шошиного дыхания. Чего мне терять? Не больше, чем теряет каждый.
В Отвоцке сошли с поезда только мы. Не у кого было спросить дорогу к гостинице, и мы блуждали среди деревьев. Я попытался обратиться к кому-то. Оказалось, это дерево. Я, должно быть, еще не проснулся как следует. А Шоша вдруг стала необычно молчаливой. Внезапно, как из-под земли, материализовался некто и повел нас в гостиницу. Это был служащий. Его послали к поезду встретить нас, но мы с ним разминулись. Он промямлил что-то, объясняя, кто он такой, а потом всю дорогу молчал как убитый. Он шел так быстро, что Шоша едва поспевала за ним. Каждую минуту то пропадал среди деревьев, то возникал снова, будто в сумасшедшей полночной игре в кошки-мышки.
Комната наша, оказавшаяся огромной и холодной, находилась наверху, в мансарде. Там стояла широкая кровать и узенькая детская кроватка. На каждой – высокие подушки и толстые одеяла. Пахло сосной и лавандой. Окна замерзли, но сквозь незамерзший фрагмент виднелись молоденькие сосенки, а на них сосульки и шишки, покрытые льдом и снегом. Все вместе напоминало рождественскую елку. Шоша стеснялась раздеться при мне. Поэтому я стоял, отвернувшись к окну. Я думал, наши блуждания по ночному морозному лесу приведут Шошу в панику, но, как оказалось, настоящая опасность оставила ее равнодушной. Я смотрел на отражение в окне, еще не покрытом изморозью. Видел, как она сняла лифчик, надела ночную сорочку. После долгой борьбы с пуговицами и крючками Шоша наконец улеглась.
– Ареле, здесь холодно, как во льду! – воскликнула она.
Шоша потребовала, чтобы я лег на узкую кровать, но я устроился вместе с ней. Ее тело было теплым, а я совсем закоченел. В моих замерзших руках она трепыхалась, как жертвенный цыпленок. Не считая грудей, которые у нее были как у девочки, только начинающей взрослеть, вся она была кожа да кости. Мы тихонько лежали и ждали, пока постель согреется. Сквозь окно дуло, тряслись и звенели рамы. Завывал ветер, а иногда раздавался такой звук, будто стонет женщина в родовых муках. Слышались и другие звуки, – видимо, в отвоцкских лесах водились волки.
– Ареле, мне больно.
– Что там у тебя?
– Ты меня коленками проткнул.
Я убрал колени.
– У меня в животе урчит.
– Это не у тебя, а у меня. Слышишь? Будто плачет ребенок.
Я дотронулся до ее живота. Она вздрогнула.
– Какие холодные руки!
– Я от тебя погреюсь.
– Ой, Ареле, не дозволено делать такое с женщиной.
– Теперь ты моя жена, Шошеле.
