Однако, подумав все это, я протянул руку и Йуэн, странно глянув на меня, пожал ее. А до меня начало доходить только сейчас: "Eoghann — гэльское, Ewan — английский вариант, а произносится — Йуэн". Очень весело.
Колл собирался было увлечь меня куда-то, но я поймал его за рукав и оттащил в сторону.
— Слушай, я же чуть не выбил зубы этому человеку! — для меня было важно разложить все по полочкам, чтоб не осталось затаенной злобы и неоплаченных долгов.
— Ха, так ведь не выбил же. Да это уже давно забыто, не смеши! — Колл похлопал меня по плечу, не упустив, видимо, очередного шанса пощупать мой свитер.
— То есть как забыто? — Я чуть было не спросил: "А как же кровная месть и межклановая вражда?"
— Очень просто. Он ударил тебя прикладом, ты ударил его рукой. Все в прошлом. Но он теперь тебя уважает.
О как. Ну что ж, если эти люди уважают силу — тем лучше. Так даже проще.
Колл и Йуэн повели меня в расположение атольского полка. По пути выяснилось, что "атольцы" включают в себя кланы Стюарт, Дункан, Мюррей и Робертсон, равно как и все их ответвления.
Атольцы, когда мы добрались, находились явно в очень неплохом настроении. Как объяснил Колл, только что прибыли фуражиры из Бринмора, так что полк обеспечен едой, как минимум, на сутки.
Все горцы прекрасно были в курсе, что через два дня намечена битва, и даже при самом хорошем раскладе ее переживут немногие. По этому поводу они приволокли бочонки с вином и элем, и отрывались по полной, зная, что для многих эта пьянка — последняя в жизни. Впрочем, в полках, расположившихся по соседству, царило похожее веселье — последнее в жизни. Пир во время чумы.
Колл приволок откуда-то овсяные лепешки и целую флягу самогона, который в наши дни принято называть "виски", хотя самое поганое виски моих времен превосходило этот самогон по качеству в разы.
Овсяные лепешки по качеству были не лучше — говоря честно, ужасающе. Ни соли, ни сахара. Жуткое пресное говно. Тем не менее, я безропотно пометал в пасть все, что было. А как вы думали — целые сутки не жрамши, тут уж не до привередства. Хотя должен признать, овсяные лепешки, запитые самогоном — то еще сочетание.
Пока я задумывался над качеством угощения, Колл провел краткий экскурс, разъяснив мне, как организованы клановые полки, кто как вооружен и какова тактика горцев. Многое из этого не стало для меня открытием, многое вообще не совпадало с тем, что я когда-то изучал по книгам, но тут уж можно сделать скидку на специфичность речи, полной образов, приукрашиваний, а также на субъективность рассказчика. Но я выслушал своего "гида", временами задавая вопросы и растянул, таким образом, нашу беседу на час-полтора.
У одного из сидевших рядом клансменов в руках появилась свирель и он долго наигрывал довольно грустную инструменталку. Мне же выпитый самогон навевал совсем иное настроение. Я попросил разрешения спеть — это, кстати, был один из тех немногих случаев, когда я не пожалел о содеянном. Скажу по секрету: из меня певец, как из дерьма пуля, причем я это прекрасно знаю и никогда не разеваю варежку. Если только перепью, да и то не всякий раз. Но сейчас повод был такой, какой, наверно, никогда больше не представится — как я думал в тот момент.
Я затянул песню "Hey Johnnie Cope", сочиненную в честь победы при Престонпанс. У меня не было уверенности, что в 1746 году она уже существовала, но… Уверенность появилась, когда я проговорил про себя припев и первая фраза тут же, словно раскаленным шилом, ткнулась в мозг — это ведь именно то, что сказал мне Стэйплтон утром: "…are ye wauking yet?" Шотландцы слушали с интересом.
Cope sent a challenge frae Dunbar:
''Charlie, meet me an' ye daur,
An' I'll learn you the art o' war
If you'll meet me i' the morning.''
Hey, Johnnie Cope, are ye wauking yet?
Or are your drums a-beating yet?
If ye were wauking I wad wait
To gang to the coals i' the morning.
После припева Колл и еще несколько горцев, явно узнав, подхватили песню со своим непередаваемым акцентом. Я очень быстро сбился с текста, но разве это имеет значение, когда песню поет два десятка глоток и по рукам идет фляга с самогоном?
Прикончив "Johnnie Cope", мои соседи запели свои родные песни на гэльском, куда как более медленные, протяжные, но берущие за душу своим дикарским величием, печалью, выраженных десятками звучащих в унисон голосов. Я даже собирался заставить Колла дать мне урок гэльского, но видать, было не суждено в тот день.
Невесть откуда появились волынщики, на ходу продувая свои мешки, и над лагерем поплыл зверский всепроникающий гул, вызывающий мысли о горах, войне и еще о чем-то анималистичном, ибо такой гул невозможно воспринимать мозгом, как музыку, а только нервной системой, и от этого встают дыбом волосы, бегут по телу мурашки и рука тянется к несуществующему палашу.
Ну а потом они заиграли, ох как они заиграли! Если вы когда-нибудь слышали волыночные наигрыши, да еще исполненные целым ансамблем, да еще с некоей горечью и отчаянием, да еще после нескольких щедрых глотков самогона, то… Не, все равно не поймете. это надо чувствовать!
