Билеты на поезд мне купил папа и прислал в электронном виде, карточек у меня нет, придется возвращаться в аэропорт и менять доллары.
– А можно я оставлю у вас чемоданы и быстро сбегаю в обменник, у меня нет гривен?
– Мы отправляемся через десять минут. Если вы не успеете, то ваши чемоданы либо уедут с нами, либо останутся стоять на дороге.
– С– П– А– С– И– Б– О.
Со всей злостью, что у меня накопилась в дороге, вытаскиваю чемоданы из багажного отделения автобуса, сильно дергая за ручки. Чемоданы огромные и тяжелые.
Я злюсь. На себя – за то, что купила так много всего. На папу – за то, что не смог встретить меня. И, конечно же, на водителя автобуса, который принципиально не дал мне провезти второй чемодан бесплатно, хотя цена вопроса всего тридцать гривен. «Если каждый захочет бесплатно возить свои чемоданы, что я буду делать?» – сказал он мне. Не знаю, что он будет делать, я ведь не каждый.
Несу чемоданы обратно в аэропорт. Тележку мою уже забрали, так что приходится взять в руку по чемодану и надеяться, что их тяжесть не превысит мой вес и я не упаду на очередной неровности дороги.
Обменяю сразу сто долларов, вдруг то же самое случится и в поезде, лишними они точно не будут.
Полтора часа, и я на вокзале. Уже сижу в поезде. Смотрю в окно, Киев остается позади, а я качусь в сторону своего дома. Отчиталась маме по всем пунктам: доехала, поела, устала, собираюсь спать. Утром на вокзале меня уж точно встретят.
Я устала, но уснуть не могу, пыльный запах, духота в купе, храп соседа. Ему проблемы со сном, видимо, не грозят.
Не верится, что еще и суток не прошло с того времени, как я была в Вайлдвуде. Вернее, я еще ни разу не спала ночью, не было полноценного сна, после которого просыпаешься и понимаешь, что день прошел.
Подъезжаем к убогому вокзалу города, в котором я прожила двадцать один год. Как я ни пытаюсь радоваться своему возвращению, внутри только отторжение всего.
Это не про меня, это не со мной – все, что получается почувствовать сейчас. Грязь и разруха, уныние и озлобленность, и это в мире, где кто– то живет полной и счастливой жизнью, как я еще пару дней назад. Сегодня и я, пока ехала в поезде, заразилась вирусом безнадеги. Вирусом «все плохо, и просвета нет ни в конце туннеля, ни за ближайшим углом».
Родители бегут. Ничего, что немного опоздали, я привыкла. Хорошо, что чемоданы мне помог выволочь храпящий дядька. Он, как увидел их, спросил: «Как ты донесла сюда эти два холодильника?»
Обнимаемся. Мама плачет, папа виновато улыбается – понимает, что можно было сделать невозможное и все– таки забрать меня из Киева.
– Ты такая загорелая, так повзрослела и покрупнела.
– Мама.
– Ну прости, не могу нарадоваться и поверить, что вижу тебя не на фотографиях.
– Ну ладно, хватит меня рассматривать как под микроскопом, поехали домой, я не спала с самого Вайлдвуда, мне нужен сон, и желательно вечный.
– Что ты такое говоришь! Как обычно, начинаешь драматизировать, поехали. Я приготовила тебе борщ, запекла картошку с мясом и салатики.
– Я не хочу есть, только спать.
Папа ведет машину и смотрит на меня в зеркало заднего вида, думает, я не вижу, как он пытается рассмотреть перемены во мне. Он пока ничего не спрашивает, это у нас такая игра.
При маме мы не показываем, что у нас дружеские отношения. Папа боится, что если она увидит нашу связь, то попытается ей навредить. Смешные детские игры взрослых людей, но я ему подыгрываю.
Все равно через пару дней он поведет меня куда– то есть сырники и пить какао. Мы обо всем сможем поговорить, когда никто не будет оценивать степень нашей близости.
Моя квартира, как и все остальное, выглядит непривычно. Как далекое воспоминание. Как сюжет из сериала, который ты видел лет пять назад: что– то припоминаешь, но привязанность уже утратилась.
– Может, все– таки поешь, я ведь так старалась, готовила.
– Нет, я пойду спать. Проснусь – тогда поем.
И я ушла в свою комнату, которая по какой– то причине за это время необъяснимо изменилась. Уменьшилась как минимум в два раза, и все вещи в ней перестали ощущаться как мои.
Да что ты сделала со мной, Америка? Смогу ли я теперь вообще жить без тебя, найдется ли для меня место здесь, в Украине, если мне не удастся вернуться обратно?
Дни проходят один за другим. Я уже две недели дома. Поесть и поспать – пока это все, на что меня хватает. Еще сижу в Фейсбуке, смотрю фото, которые выложили мои друзья и знакомые.
Когда мы были в Вайлдвуде, ни у кого не было времени выкладывать фото. А сейчас все вернулись домой и теперь пытаются продлить свои воспоминания: публикуют фото и отмечают на них друзей. Интересно получать отметки на фото, о которых даже не знала.
Пишет Зои, рассказывает, как они обжились в Нью– Йорке. Живут вчетвером в одной комнатушке. Жалуется, что ее это сильно достало. Эрик успокаивает, обещает, что это ненадолго, что скоро они найдут квартиру только для двоих. И так до следующего приступа клаустрофобии у Зои в маленькой перенаселенной комнатке.
