Вписать в предстоящее дело я решил двоих. Зуба и Жмыха. Кандидатура Малого тоже рассматривалась, но Афанасий мягко дал понять, что пока брать его не стоит. Своему соседу я верил, поэтому ближайшим вечером закупился пивом и обрисовал пацанам в промке свою задумку. Жмых, как и Зуб, согласились без раздумий. Все ж взрослая жизнь денег требовала, а пацаны давно сухари сушили, промышляя мелочевкой, щипая залетных. Им я, в случае успеха, решил дать по пять процентов. Себе оставлял двадцать пять на правах старшего. Пацаны ерепениться не стали и с предложением согласились. Ну а на выходных мы наведались к Ветерану, предварительно купив пять бутылок паленой водки в ларьке и одну бутылку, нормальную, взяли для себя. Поить Ветерана хорошим бухлом никто не собирался. Его роль маленькая. Напиться, отдать нам хату и отъехать куда подальше.
О Ветеране на районе не слышал только ленивый. Но за звучным погонялом скрывался серый и ничем непримечательный Ленчик Пальчиков. Конечно, он отслужил в начале девяностых в армейке, откуда вернулся отбитым наглухо пиздаболом, любившим рассказывать сказки о том, где он служил, и в каких конфликтах принимал участие. Поначалу ему верили и даже жалели, покуда не вылезла неприглядная правда. Ленчика спалили настоящие ветераны-афганцы, которым он задвигал любимую им сказку о штурме дворца Амина. Вывели на чистую воду пиздабола легко, а потом с наслаждением отхуярили до бурого цвета. Новость о том, что ветеран-то оказался фальшивым, быстро расползлась по району, но самого Ленчика это не смутило. Он искренне верил в свои сказки, демонстрировал желающим фотографии, купленные по случаю на блошином рынке и выдаваемые за его личный архив. Порой пиздабольство Ленчика заходило слишком уж далеко, и он вновь получал пизды от тех, кто действительно стоптал не одну пару кирзачей в Афгане или принимал участие в новогоднем штурме Грозного. Устав получать пизды, Ленчик начал травить байки, что служил на флоте, но и это не прокатило. Все уже знали, что он обычный брехун и, посмеиваясь, слушали сказки лже-ветерана. Впрочем, это не мешало Ленчику на девятое мая выходить на улицу в застиранной форме, увешанной разнообразными наградами, опять же, купленными на блошином рынке у тех, кому были нужны деньги. От дома, правда, Ленчик старался не отходить, потому как могли предъявить за ордена и медали, а там и вероятность снова огрести пиздюлей была довольно некислая.
Мы завалились к нему в гости в субботу. Я, Зуб, Жмых и Блоха. Ленчик, одетый по случаю в камуфляжные шорты и растянутую тельняшку, обрадованно схватил пакет с водкой и умчался на кухню, чтобы сунуть теплые бутылки в морозилку. В кастрюле уже побулькивали пельмени, а на столе стояло ведерко с кислой капустой, которую Ветеран предпочитал засаливать самостоятельно. Ну, тут спору не было. Что-что, но капустка у него была отменной. В меру соленой, в меру сладкой и до одури хрустящей, самопроизвольно наполнявшей рот тягучей слюной.
– А ты кто? – поинтересовался он у Блохи и потер начавший желтеть синяк под глазом.
– Блоха, – улыбнулся тот, склонив голову. – Свой я. С района.
– Служил?
– Не. В других местах жизни учился, – усмехнулся тот.
– Только армия делает из пацана мужчину, – со знанием дела пробормотал Ветеран, явно обрадованный тем, что уличить его в пиздабольстве будет некому. – Ну, айда на кухню, пацаны. Ща пельмени сварятся, выпьем и поговорим за жизнь. За водочку отдельное спасибо. Это мы уважаем.
– Конечно, – улыбнулся я. – Приличного человека как не угостить-то.
Ветеран быстро перебрал с водкой и завел свой длинный монолог о том, где якобы воевал, украшая рассказ красочными подробностями. По лицу Блохи становилось понятно, что эти рассказы он ни в хуй не ставит. И более того, презрение, которым сочился его взгляд, могло бы заткнуть любого. Но не пьяного Ветерана, оседлавшего любимого конька. Впрочем, хозяина хаты никто не перебивал. Только вежливо угукали, когда Ветеран прерывался, чтобы влить в себя очередные сто грамм паленки. Ну а когда градус повысился настолько, что вместо боевых приключений рассказ сместился в сторону одиночества Ветерана, в дело вступили мы с Блохой. Зуб, пользуясь моментом, слинял в туалет, устав от сказок. Я его не винил. Запиздеть Ветеран мог любого. Но только не Блоху.
Мне всегда было интересно, сколько ему лет, но сам Блоха загадочно отмалчивался, стоило хоть кому-то поднять этот вопрос. Он запросто мог быть и нашим ровесником, и тридцатилетним мужиком с лицом младенца. Выдавали его только глаза. Холодные, сосредоточенные, отчасти злые. Явно говорившие о том, что жизнь Блоха повидал во всей своей красе. Но очень скоро я мысленно поблагодарил Афанасия, который подписал его на это дело. Язык у Блохи был подвешен, как надо. Кроил он так, что не поверить ему было невозможно. Через полчаса Ветеран воспылал к Блохе братской любовью и, открыв рот, слушал лившуюся ручейком речь, порой утирая ладонью слезящиеся глаза.
