Когда начинается третья серия звонков, я хватаю пульт и ставлю видео на паузу. Это одно из моих любимых: маленькая девочка, очень серьёзная, сидит в детском стульчике и считает вслух до десяти, а бабушка не смотрит и поэтому ей невдомёк, что девочка считает не просто так, а считает она фасолины, которые запихивает себе в нос: «лаз… два… тли…»
– Где ты был? – спрашивает Верней. – У нас же есть дело! И не забудь по пути проверить сам знаешь что.
Я поднимаюсь по лестнице, окидывая коврик под дверью мистера Икс по-шпионски небрежным и мимолётным взглядом. Но обёртки на коврике нет – она по-прежнему торчит в двери.
На шестом этаже Карамель отворяет мне дверь.
– Это официально твоя работа – открывать дверь? – спрашиваю я, когда мы идём по длинному коридору к гостиной.
– Вроде того, – говорит она. – Голубь на тренировке, папа на работе, мама обрабатывает фотографии со свадьбы, которую она снимала в выходные.
– А Верней почему не открывает? – спрашиваю.
– Ха! – говорит она. – Ну ты и пошутил.
Мама Вернея окликает нас из своей студии. У неё на компьютере фотография во весь экран: женская голова, увеличенная вдвое.
– Как вы думаете, – говорит мама Вернея, – они не слишком непослушные? Я хочу, чтобы выглядело естественно.
– Мне нравится, – говорит Карамель.
– Кто непослушные? – спрашиваю я.
– Волосы. Видишь, они разлетаются. Свадьба была в порту, был сильный ветер. Я хочу немного убрать эту взлохмаченность, чтобы она не перетягивала на себя внимание, но тут важно не пережать и вовремя остановиться, чтобы сохранить иллюзию движения, понимаешь?
Я ничего такого не замечаю, волосы как волосы. Замечаю я другое: у этой женщины на фотографии между зубами застряло что-то зелёное.
– Да-да, я знаю, – говорит мама Вернея. – Это брокколи. Это следующий пункт в моём списке.
– Вы что, должны сделать так, чтобы все выглядели идеально? – спрашиваю я.
– Таковы условия, – говорит она. – Верь не верь, но ты тоже не захочешь, чтобы на свадебных фотографиях у тебя в зубах торчала брокколи.
– Ну и пусть бы у меня были зелёные зубы, – говорит Карамель. – Я не против. И мистер Апельсин тоже был бы не против.
– Кто? – переспрашиваю я.
– Мистер Апельсин. Мой будущий муж. Я женюсь только на том, кто любит апельсины.
– Ты хочешь выйти за кого-то замуж, потому что вы оба любите апельсины?
– Нет! – Она корчит гримасу. – Я терпеть не могу апельсины. И цвет, и вкус. Это единственный вкус, который я ненавижу. В том-то и весь смысл. Я ненавижу, а он любит. И мы всегда можем правильно поделить пакетик.
– Пакетик чего?
– Да всего. «Старбёрст». «M&M’s». «Джолли рэнчерз». Чего угодно.
– Это шутка? – Я кошусь на маму Вернея, но она и бровью не ведёт – явно слышит это не в первый раз. Она уже перешла к чистке зелёных зубов на фотографии.
– Почему шутка? – говорит Карамель. – Я давно поняла, что счастливая семья – это вопрос случая. Ты знаешь, сколько раз виделись до свадьбы мои бабушка с дедушкой? Один! Они ехали в одном поезде, увидели друг друга – и всё. И они знаешь как до сих пор друг друга любят!
– Но…
– А моя подружка Джоуни с фехтования рассказала, что её родители встречались аж десять лет и только потом поженились, а через полтора года они угадай что – правильно, развелись! Поэтому я и считаю, что к этому делу надо подходить проще.
Почти убедительно.
– Нет, конечно, он должен быть симпатичный и всё такое, – говорит она.
Я киваю.
– Но не как в сериалах симпатичный, а как на самом деле. Как… как живой человек.
– По-моему, конфеты играют важную роль в твоей жизни, – говорю я.
Она смеётся:
– Да ты что? А почему, ты думаешь, меня зовут Карамель?
– Может, наоборот, ты любишь конфеты, потому что тебя зовут Карамель, – говорю я. – Тебе это не приходило в голову?
Она перестаёт смеяться.
– Нет. В этом нет никакого смысла.
Её мама поворачивается ко мне:
– Карамелька права. Дело в том, что мы позволяем нашим детям самим выбирать себе имена.
– Как это? Когда они ещё… совсем младенцы?
– Ну, не то чтобы младенцы. Но примерно годам к двум уже становилось ясно, что они за люди и что для них особенно важно. А мы просто это… скажем, интерпретировали.
Кажется, она абсолютно серьёзна.
Карамель кивает:
– Я без ума от конфет буквально с рождения. А Голубь – от голубей.
– Вообще от всех птиц, – поправляет её мама. – Просто голубей у нас в Бруклине особенно много. – Она с улыбкой смотрит на Карамель. – Подумай только, Карамелька: если бы мы давали вам имена при рождении, мы могли бы назвать тебя Апельсинкой! Это была бы катастрофа.
Я думаю, рассказывать ли об этом маме. А то вдруг «толковая богемная семья» снова станет просто «милой».
– А тебя назвали в чью-то честь? – спрашивает Карамель.
– Вообще-то да. Мои родители очень любят одного художника, Сера. Его звали Жорж. Пишется как Джордж, но с немой
– У тебя в имени есть немая
Мама Вернея улыбается.
– О, я тоже люблю Сера. – Она смешно произносит «р» в слове «Сера» – как будто горло полощет. Возможно, так его произносят настоящие французы.
Она поворачивается к Карамели и продолжает:
