Я напряг мышцы. Я знал, что действовать мне придется одному и в полную силу. И знал, что еще рано подавать сигнал людям Берримена.
— Тебе повезло, — вполне доброжелательно произнес человек в берете. — Можешь лезть на стену за этим придурком и затаиться в лесу. От тебя нам ничего не надо. Часа через полтора можешь вернуться на виллу, тут уже никого не будет. Но часа через полтора, не раньше, — подчеркнул он. — А хочешь, уезжай совсем. Правда, что тебе делать в этих глухих местах?
— А вы?
Вопрос не понравился человеку в берете.
— Не бери на себя слишком много, — оглядел он меня.
Я кивнул, и неловко (пусть видят мою неловкость) полез по лесенке.
Ситуация была настолько ясной, что близнецы–крепыши расслабились; человек в берете тоже не проявлял настороженности. Звон шмелей, сонный стеклянный воздух, душные запахи — прекрасный летний вечер. “Тревога, — шепнул я. — Джек, тревога”. Никто не слышал моего шепота, кроме, надеюсь, Берримена. Уложится ли он в десять минут? Приподнявшись над стеной, на которой все еще валялся брезентовый мешок Иктоса, я увидел на дороге открытый армейский джип. Мордастый водитель равнодушно сидел за рулем, еще один крепыш, поразительно похожий на тех, что стояли на краю канавы, курил, навалясь на переднее крыло.
— Они пропустят меня? — трусливо спросил я человека в берете.
Он кивнул:
— Конечно.
Он стоял почти подо мной, это меня устраивало. Близнецы обязательно упустят несколько секунд, я это чувствовал. А уж я воспользуюсь этими секундами. Мне должно хватить их.
— Я что-то должен сказать тем, на дороге?
— Будет лучше, если ты помолчишь, — усмехнулся один из крепышей–близнецов, но человек в берете отогнул лацкан курточки и что-то негромко буркнул. Я оценил связь: куривший у джипа моментально выпрямился и без особой приветливости, но помахал мне рукой.
— Проваливай.
Я совсем было собрался перенести ногу через гребень стены, когда со стороны невидимой веранды (ее прикрывали хозяйственные пристройки) донесся звон бьющегося стекла. Что-то там упало. Может, стакан.
— Там кто-то есть?
Похоже, до этого момента они впрямь верили в то, что полиция увезла труп Беллингера.
— Где? — тупо переспросил я.
— Ладно, проваливай, — быстро сказал человек в берете и полез в карман.
Но я не позволил ему вытащить пистолет. Оттолкнувшись от лестницы, всем своим весом я обрушился на него. Я знал, в этой игре он больше не участвует. Ему не повезло. Он даже не охнул, только шея странно хрустнула. Сильным толчком меня отбросило в заросшую травой канаву. Краем глаза я успел увидеть, как полетели в воздух клочья кожи — близнецы открыли стрельбу, не вытаскивая оружия из карманов.
Но они опоздали.
Я уже достиг хозяйственных пристроек и нырнул за них.
Пуля с неприятным шлепком ударила в кирпичную стену над моей головой. Посыпалась оранжевая пыль, я крикнул:
— Мистер Беллингер, не стреляйте!
— Потрясен твоей прытью, Айрон Пайпс. Раньше ты вроде прихрамывал?
Я не ответил.
Нападающие вряд ли сунутся сюда, пока не поймут, сколько нас и чем мы вооружены. Но боюсь, речь шла о двух, ну, пусть о трех минутах. “Джек”, — шепнул я и не услышал знакомого отзыва. Машинально коснулся пальцами правого уха — его жгло. На пальцах осталась кровь. Пуля сорвала кожу с мочки, а вместе с нею вживленный датчик. Люди Джека теперь не слышали меня, не могли слышать. К счастью, сигнал тревоги я им уже послал.
— Когда в человека стреляют почти в упор, — сказал я Бел–лингеру, — его физические недостатки становятся как-то менее заметными.
Старик усмехнулся:
— Там твои гости? Это они стреляют?
— Почему мои? — удивился я. — Уверен, что они пришли к вам. Мне они, кстати, предлагали уйти. Так и сказали, уходи, мол. Что тебе делать в таком глухом углу.
Теперь удивился он:
— Ты отказался?
С “вальтером” в сухой, украшенной старческими веснушками руке он выглядел еще более загадочно. В глазах мерцало старческое любопытство.
— Конечно, отказался.
— Но почему? — еще больше удивился он. — Чего хотят эти люди?
— Возможно, это ваши читатели, — ухмыльнулся я.
— Вот как ты заговорил, Айрон Пайпс. Стоит ли поднимать шум вокруг старика–писателя? — Он тоже ухмыльнулся. Что-то там сошлось в его тайных размышлениях. Но что-то и не сходилось. По крайней мере никаких резких решений он не принимал — седой крепкий одуванчик, еще не обдутый жестокими ветрами времени.
Решение принял я.
— Вставайте. Здесь оставаться нельзя.
Я ожидал споров, но старик не протестовал. Правда, он захотел, чтобы я потащил наверх и его любимое кресло, но я убедил его выразительным взглядом. Наверху, в кабинете, все еще попахивало взрывчаткой. Сдвинув два книжных шкафа, я закрыл проем вырванной взрывом двери. Часть книг упала на пол, но Беллингер не обратил на это внимания. Кабинет его ничем не удивил. Старик ни разу не согнулся, чтобы поднять какую-нибудь бумажку.
Я указал ему в угол.
Туда же, перевернув письменный стол, я сдвинул кресла.
Отсюда через распахнутое окно мы могли видеть самую опасную часть сада.
— Я хочу кофе, — сварливо заметил Беллингер.
Я изумленно оглянулся:
— Кофе? Сейчас? Боюсь, вам придется ждать.
— Долго?
