Шрам полностью

– И почему я сразу не догадался, что это был ты. Это ты убегал из замка, чтобы объединить вокруг себя таких же уродов, – смеется Майкл. – Неужели ты думал, что станешь правителем Глории Терры? Что ты убьешь меня?! – его голос повышается, в нем слышны маниакальные нотки.

Наконец, он отрывает металл от моей кожи, оставляя настолько сильный ожог, что у меня от боли мутнеет в глазах.

Майкл приближается, держа кочергу наготове.

А потом наклоняется, упираясь лбом в мой лоб:

– Моя кровиночка, ты причинил столько зла и позора нашему имени, что, когда я избавлю от тебя эту землю, ангелы воспоют на небесах, а наши предки возликуют от радости.

В груди щемит от осознания его победы, и с этим уже ничего не поделаешь.

Все кончено.

– Я оставлю тебя подумать о содеянном, – шепчет брат. – И хочу, чтобы ты знал: пока мои стражники будут терзать тебя, покрывая кожу такими же шрамами, как и твое лицо, я буду насиловать твою лживую шлюху, разрывая ее на части.

– Я освобожусь, – отвечаю я сквозь боль в горле, – и убью тебя за малейшую попытку прикоснуться к ней.

Майкл смеется, запрокинув голову и положив руку на грудь:

– О брат. Поверь, я не стану ее ласкать. Я буду заполнять каждую ее дырочку, пока она не разорвется в клочья; пока мое семя не вытечет из кровоточащих ран, которые я создам на ее узеньком и упругом теле. Я сотру твое существование в ней и заменю его своим собственным… прямо перед тем, как вырежу ее сердце и скормлю его тебе на ужин.

Теперь он прижимает кочергу к другому боку.

И на этот раз я начинаю кричать. Из меня вырывается гортанный рев, сулящий смерть и боль; грудь взрывается, а ярость разливается по телу, как вода из прорванной плотины.

– А потом я убью и тебя, и мы продолжим жить в Глории Терре, как будто тебя никогда и не существовало. – Он дует на кончики пальцев и резко их разжимает. – Пуф. Вот так.

Мои глаза блуждают по полу, пока не останавливаются на Саре. Она без сознания, и мое сердце замирает.

– Сара, – хриплю я, хотя все мое тело горит от одного этого слова. – Сара! – кричу я громче, отчаянно желая, чтобы она пошевелилась и показала мне, что все еще дышит.

Но она не двигается.

Она лежит на месте.

– Может быть, если ты будешь молиться, брат, вас воссоединят в загробной жизни. – Майкл улыбается и передает кочергу стражнику справа от себя. – Прижигай его каждый час, пока он не начнет молить о смерти.

В подземельях я оказалась впервые, и они в точности соответствуют моим ожиданиям. Темные, унылые, пропахшие затхлостью.

Голова раскалывается от переизбытка снотворного, запястья, скованные цепями, стучат о глухую каменную стену, но я знаю, что они слишком крепкие, чтобы их можно было сломать.

Понятия не имею, сколько прошло времени. Не знаю, жив ли Тристан, хотя, как бы безумно это ни звучало, я бы обязательно почувствовала его отсутствие в мире живых.

Вопреки всему, в моей груди по-прежнему теплится маленький огонек надежды, благодаря которому я продолжаю держаться.

Все изменилось, но не все потеряно.

Дверь с грохотом распахивается – сквозь окошко в бетонной двери с железными решетками пробиваются слабые лучики света. У меня сводит живот, ледяные нити страха проникают в сознание: не король ли это пришел, чтобы потребовать возмездия за заговор против него?

А может, это стражник, пожелавший воспользоваться закованной в цепи девушкой, у которой нет возможности сбежать.

Как оказалось, мои предположения неверны.

Дверь камеры открывается, и внутрь вбегает Марисоль с широко раскрытыми глазами и растрепанными волосами. Увидев меня, она прикрывает рот рукой, чтобы ее горькие всхлипы никто не услышал.

Она подбегает и осматривает меня с ног до головы.

– Марисоль, – шепчу я дрожащим напряженным голосом.

– Миледи, – отвечает она. Женщина держит в руке ключ, от вида которого меня пробирает дрожь. – Тише. У нас мало времени.

Марисоль оглядывается и быстро открывает замки на цепях – кровь приливает к конечностям, как только они падают на землю, и по рукам разливается колющая боль. Морщась и скрипя зубами от мучительной ломоты в мышцах, я встаю на колени, а потом заставляю себя подняться на ноги.

– Как? – спрашиваю я, потирая запястья, чтобы облегчить приток крови.

Марисоль улыбается.

– Вместе мы выстоим, порознь – падем.

От шока я застываю на месте.

– Ты мятежница? Но ты говорила о них с такой жестокостью… Я не…

– Когда-то давно я была молода, глупа и отчаянно влюблена. – Марисоль толкает меня вперед, прочь из камеры, и ведет в дальний угол подземелья, пока мы не оказываемся перед сплошной каменной стеной. – Он был без гроша в кармане, без титула, – она качает головой. – Но я любила его больше всех на свете.

Марисоль поворачивается ко мне и крепко сжимает мои плечи.

– Вы спрашивали Офелию о ее семье, но вы никогда не интересовались моей. Будь все иначе, вы бы узнали, что мой отец всегда стремился подняться по социальной лестнице. Так что… – Слезы наворачиваются на ее глаза. – Не стоит удивляться, что он угрожал убить моего ребенка, лишь бы сохранить славу нашего имени.

От ее слов у меня щемит сердце.