Водитель только однажды с маленькой иронией сказал им:
Ему сделалось отчего-то грустно и нежно в душе. И он положил руку на плечи жены. Он сделал это невольно и тотчас убрал руку. Но домашние уже заметили. Он понял это, когда спустя несколько минут отец сказал, вставая:
Алексей Иванович только успел поесть, как позвонил помощник первого секретаря и сказал, что машина сейчас выходит и пусть Жоглов ждет у подъезда.
Его потрясла ее взрослая мудрость, когда она под его рукой, придавив пальцами, как в то майское утро, Золотую Звезду на тужурке, проговорила:
— Они и сейчас живы?
— Зови девочек. Мне пора.
— Ты знаешь, — громко и радостно сказала Нелька из кухни. — А ведь нашла. Смотри-ка — нашла! Открылась возможность слопать яишню, предварительно сделав ее.
Однажды Ольга уже ложилась, Ирочка спала, Людмила, с мокрыми еще после ванны волосами, садилась заниматься. И в комнате горела только настольная лампа. Людмила неожиданно, между делом, сказала:
— Почему это?
А кроме всего прочего он был доволен и собой, и отношением к себе, к своей работе. Здесь, на Востоке, каждое открытие, даже намек на открытие встречались очень по-доброму, и он не заметил сам, как сделался ведущим хирургом. Он полюбил эти места, полюбил могучую реку и тайгу. Привык к уважению и почитанию, которые окружали его.
— А знаешь, мама. Я тоже, кажется, люблю. Я еще не знаю. Как в романсе. Люблю ли его, я не знаю, но кажется мне, что люблю.
— Так ведь срочность…
Полковник шел ему навстречу через весь пустынный в этот час прохладный вестибюль.
— Я не буду с тобой танцевать, Сашка! Слышишь? Никогда не буду с тобой танцевать. Потому что ты осел и мямля. С тобой на танцплощадку пойдешь — ты нюни распустишь, утирай потом тебя.
На улице сделались уже полные сумерки и пошел мелкий дождь. Мария Сергеевна открыла окно. Хлынула в него сырая прохлада с запахом земли, листьев и воды. И, хотя окно было обращено в сторону от центральной улицы, в самую глубину парка, окружавшего особняк, вместе с прохладой сюда ворвался и неизбывный, никогда не умолкающий шум города, а деревья в парке были высокими, почти такими же, как и на даче. Только отличались чем-то, словно их чуть причесали и постригли и, может быть, воспитали в них сдержанность. Они стояли чуть поодаль и не так плотно, как в тайге. Мария Сергеевна усмехнулась этим своим мыслям о деревьях. Откуда может такое взбрести? Вдруг она увидела сквозь ветви деревьев, далеко-далеко короткую строчку зеленых-зеленых, не похожих на житейские и уличные, огней. И неожиданно Мария Сергеевна поняла, что видит издали огни своей операционной. Там сейчас работает кварц — уничтожает микрофлору. Она обернулась.
— А я играю.
Курашев перемахнул через верхний брус саней и побежал в сторону, к ближней елке. Он проваливался сначала по колени, а затем глубже — почти по пояс. Сердце у него билось громко, он задыхался от бега и от того еще, что кругом был забытый уже им, а теперь вновь обретенный, снег, от того, что сзади пофыркивали, переступали ногами, тускло позванивали сбруей кони и в санях сидела женщина с серыми глазами, с тонким запахом волос, с дыханием чистым и спокойным. И он задыхался еще от чего-то, чему не знал названия. Сейчас, вспомнив это свое состояние, Курашев как-то отчетливо и спокойно понял: это было чувство родины.
— Да?.. — спросила она.
— Это «Китобои». Так называется.
— Так точно, товарищ маршал.
— Трудно тебе? Я ведь знаю, что тебе трудно…
Утром по полку объявили указ о награждении Курашева и посмертно — Рыбочкина. Стояли эскадрильи на бетоне, и перед ними за бетонной полосой все было в снегу, и белым искрящимся острием уходил в голубое небо конус вулкана.
В училище она слышала об этой картине Штокова. И даже читала когда-то статью: «Черный безрадостный колорит, трагические лица, темный цех и почему-то ночная смена…»
— Мы найдем его… Скоро, — сказал Поплавский.
Она набрала номер. Долго ей не отвечали. Потом ответил молодой девичий голосок, нараспев:
Но горечь появилась и уже не уходила. «Будь Ольга немного повнимательней, — подумала она снова, — она бы пришла обедать и увидела бы отца… Ну конечно же. Все это значительно сложнее…»
— Товарищ генерал! — услышал Волков голос командира. — Открылся океан, высота двенадцать тысяч метров!
Разговор был общий — ни о чем, немного о делах клиники, немного о перспективах, в шутку коснулись последнего дежурства Виктора Уринского: для стационарного обследования привезли очень тяжелого больного — операция на печени, после дорожной травмы. Машин санавиации не было. Уринский со свойственной ему наивной чистотой позвонил дежурному управления милиции. За больным отправили чуть ли не «черного ворона». И доставили его в клинику в полуобморочном от испуга состоянии.
