Пока нащупывали связь, он стоял у стола с аппаратом, разглядывая с высоты своего немалого роста по-модному подстриженную, но лысеющую уже голову капитана.
Она медленно шла по тротуару, безлюдному на этой улице, и вспоминала. Она представила себе мужа в кабине ночного самолета. И хотя знала, что не он ведет машину, упрямо думала о нем так, точно он держит в руках штурвал.
Наташка втихомолку жаловалась Поле, показывала ей свои испорченные руки с мозолями, зная уважительное, почти сестринское отношение к ней Марии Сергеевны. И даже однажды заснула на тахте у Артемьевых, хотя от школы до дома было в два раза ближе, чем до Артемьевых.
— Я почти из тех мест, товарищ маршал.
— Ну разве можно так, Оленька? — мягко, с грустью сказала Мария Сергеевна. — Вот и отец улетел, а ты не простилась с ним.
— Поедем к маме. К моей маме. Ты ведь у нее не бывала последние несколько лет. Поедем.
— Да я ничего не хочу, — сказал он.
— Так мы не в один прием собирались, — совсем осмелев, сказал старший солдат. — По маленькой. Старший лейтенант, дабы не пили, йоду плеснул. А я секрет знаю.
Нелька хотела сказать ему, что картина прелесть. Нет, не то слово — просто это здорово сделано. И очень искренне. И тут можно много думать об этих людях. Они словно незримыми нитями были связаны с ней. Но она ничего не сказала старому художнику. Она спросила взволнованно:
Кровь отхлынула от ее лица. Еще издали, шагов за пять до курящих, она сказала готовым сорваться голосом:
— Нет, Наташа. Ты не дура. Просто ты очень другая. Ты не поймешь. Может быть, потому, что тебе ясно, как ты будешь жить дальше. А мне вдруг стало страшно: я поняла, что я не знаю, как жить дальше. Вдыхать кислород, а выдыхать углекислый газ? Всю жизнь считать, что кто-то иной, а не я сама виновата в своей неудаче? Да? Или жить, зная, что ни на что в этой жизни, которую тебе подарили со всем на свете, ты не имеешь права, ничего твоего тут нет и тебе просто предоставили возможность пользоваться всем — и уважением людей, и славой, и всю жизнь только присутствовать при том, когда люди, самые близкие люди, живут на полном дыхании?!
Всю ночь Волков не спал. Его шофер достал где-то несколько бутылок французского коньяка, но одному пить не хотелось. В полночь к нему пришел Герой Советского Союза — майор в гимнастерке без ремня и в тапочках на босу ногу.
— Разрешите, товарищ полковник, прибыть прямо к отлету. В одиннадцать сорок пять я буду в самолете. Открылись некоторые обстоятельства.
— Игнат Михалыч, — спросил после небольшой паузы Арефьев, — вы не взяли с собой ассистентов?
Зимин не выдержал взгляда Жоглова. Его лицо дрогнуло. Он повернулся и пошел к табуретке, где стояла водка. Сутулый, узкоплечий, нагнулся, налил себе.
С грустной и тревожной радостью возвращалась Мария Сергеевна к себе.
На завтра в актовом зале медицинского института была назначена конференция. Меньшенин должен был выступить на ней. И он вдруг сказал:
— Щедро… Я хотел дать трое суток. Но пусть останется так — неделя. Передайте полковнику, чтобы он доложил мне время вашего отлета.
— Мы земные, батя, — сказал высокий. — У летчиков — интереснее, мы — технари. Наше дело — гайки да трубы.
— Вы хитрый человек, полковник. Вы хорошо подготовили мальчишку.
Когда их вернули, Никитин с сожалением сказал:
— Я вернулся, — проговорил генерал, — а тебя уже нет.
А потом он засмеялся, откидывая голову, и она видела, как на его горле двигался бугорок. А дыхание его пахло табаком, морковкой или чем-то таким, что трудно определить, но от чего сжималось у нее все внутри, и она плакала все сильнее. Но это уже не были горькие сухие слезы отчаяния и страха. Ей было хороню плакать.
У самолета Курашев помедлил. Он обернулся, перехватил взгляд Барышева своими внимательными с зернышками возле зрачков глазами и, чуть притаивая улыбку в углах тонкого рта, сказал:
Он взял ее за плечо и осторожно поцеловал в уголок рта.
Но всего пережитого за день для Ольги оказалось слишком много.
Эту операцию потом она могла вспомнить с любого мгновения и удивительно подробно, точно переживала все заново.
— Ну вот, — только и сказал Поплавский. Курашев все стоял в дверях, чуть улыбаясь, и глядел на него. — Дети твои, капитан, спят… Я застал здесь соседку.
— Я и не боюсь, — прошептала Ольга немеющими губами.
Меньшенин усмехнулся добро и грустно.
И Курашев, пока они шли вдвоем со Смирновым, не чувствовал себя одиноким. Пусть он не видел машины Смирнова — он чувствовал его присутствие в небе, время от времени отвечал земле, и эта ночь, и писк, и треск в шлемофоне не разъединяли их, а, наоборот, связывали.
У Натальи екнуло сердце (именно сегодня ей не хотелось ссориться), но было поздно.
— Нет. Витька знает это. Знает с первого дня. Я ему сказала. Но он знает и другое: с Ленькой — гибель. Ты же знаешь Леньку — он всегда был циником. И если бы не отец и не мать, он спился бы и стал бы альфонсом. И, чтобы быть с ним, надо сразу и навсегда отречься от себя, от мечты, от детей. А я на это ни за что бы не пошла.
— Лучше бы было прямое переливание. Но это потом, — заметил он, думая уже о больной.
