В три часа ночи он был у себя и с порога блиндажа, где размещался его штаб, увидел пехотного майора. Тот встал, пригибая голову в каске, и доложил, что группа прикрытия под его командованием занимает оборону полукругом. И поскольку нет больше и не будет наших войск на флангах, попросил взять на себя оборону с тыла аэродрома и флангов.
Тяжелые чужие машины ползли над самым океаном. Они шли на большом расстоянии друг от друга. Но сверху полковник успел увидеть светлый силуэт над темным океаном. Заря окантовала его плоскости, фюзеляж и блистеры. Другой «А-3-Д» шел севернее.
— Ты знаешь, кто я такой? О, брат, тебе учиться и учиться и не достать меня. Тебе просто повезло. Лауреат, и доктор, и профессор, и прочая, и прочая. Учиться они у меня будут… Давай поезжай. Сестра, в операционную!..
Тем временем узкая, похожая на тропинку аллея перешла в спуск к реке. Солдаты по чьему-то распоряжению, еще до Волкова, может быть, значительно прежде — при каком-то дальнем предшественнике его, которого он и не знал, — вырубили в скалистом склоне широкие прочные ступени, благо камень здесь сразу же под земляным покровом, и устроили поручни, совсем как на корабле.
— Господи, да кто же это пожаловал? Родня, никак?
— Покажите вашу девочку, — сказал он.
Маршал шел впереди с Марией Сергеевной. Наташа с Волковым чуть позади. Она держалась пальцами за локоть отца и время от времени косилась по сторонам. Володьки не было, хотя она чувствовала, что он где-то рядом и видит ее.
Мысли эти и воспоминания разворошили душу Марии Сергеевны. Уже готовая к поездке в клинику, с прибранными в узел волосами, в кофточке и узкой черной юбке, с большим черным портфелем в руке, она, поколебавшись, вошла к Ольге. Дочь стояла возле окна, спиной к двери. И окно — стеклянная стена почти от пола до потолка — было открыто.
Он не договаривал окончаний слов. И это в нем не от выговора, это было у него оттого, что говорить не любил и сокращал слова, точно стеснялся их силы.
За чисто промытыми стеклами «Волги» царило солнце.
И Волков понял: мешать ему не нужно.
— За кого же это? Уж не за того ли длинного? И когда же? — это уж мать спросила с тревожной безнадежностью.
Она всплеснула руками, засуетилась, захлопотала, заходила по комнате, помогая слабыми, но цепкими руками Светлане снять плащ, косынку. И все повторяла и повторяла: «Ах ты, го-с-с-поди! До чего же выросла…» Потом остановилась, точно нашла самое важное, что нужно сейчас сделать, и сказала торжественно и светло, подняв палец кверху:
И подписал: «Барышев».
— Я знаю, как ее зовут. Между прочим, мы нашли куски твоего истребителя… А они все летают. Летают вдоль границы. Пока тебя не было, дежурные уже дважды ходили туда.
Мать редко интересовалась жизнью дочери: некогда было. Она работала секретарем-машинисткой. Время от времени в Никоновском тупичке появлялась черная «эмочка» — М-1. Посыльный приносил от бабушки что-нибудь из продовольствия или одежды — то кофточку для Светкиной матери, то чулки. А «он» в то время учился и работал, придя с войны с тяжелым ранением. И «он» носил до сорок седьмого года старую офицерскую шинель и сапоги. Потом он часто уезжал в экспедиции на Север, на вечную мерзлоту. И тут бабушка решила, что нехорошо ее дочери обретаться черт знает где. И надо, чтобы она жила с ней, на Большой Грузинской. Бледная, измученная Светкиным нездоровьем дочь согласилась на время, пока он занят изысканиями, пожить с ребенком у бабушки. А когда он приехал, все было уже потеряно. И бабушка знала это, увидев снова в своем доме невысокого, сдержанного, волевого, но грубого, «неотесанного», как ей показалось, мужчину: он сразу же наследил мокрыми от обычной январской распутицы сапогами; и он понял, что ему не одолеть этой властной полной, сохранившейся женщины с гордой осанкой и манерами.
— Меня, — Минин нажал на это слово, — твоя работа устраивает. А тебя?
И она повторила номер, но только медленнее, и он понял, что не забудет этих цифр.
Поплавскому пришло на ум сравнение: сегодняшний перехват напоминает то, что делали на войне, — таран. С той разницей, что на таран никто не мог отдать приказа и не отдавал, а Курашеву отдал приказ он — и еще, что при таране мог быть иной выход — с тем, кого ты упустил в небе, можно было встретиться и завтра, и, может быть, даже еще и сегодня, слетав домой, заправясь, вооружась и снова поднявшись вверх — «на работу», а у Курашева нет такой возможности. Вернее, эта возможность может возникнуть, — Поплавский поглядел на часы, — еще в течение двух-трех минут.
Жоглов и пошел с ним следом за всеми.
Лежа рядом с Виктором, она, не закрывая глаз, думала и думала. Вспоминала, как жила прежде, свою несостоявшуюся любовь к Леньке. Вспомнила Ольгу. Вспомнила, сколько времени потеряла на пустые разговоры, на «швыряние по Бродвею». Да, времени было потеряно страшно много и, главное, ни на что.
— Давайте-ка, профессор, я схожу к родителям. Я ведь тоже в какой-то степени его оператор, — негромко сказал за его спиной Скворцов.
