А Волков даже не знал, есть ли у него деньги. Это ему нужно было бы идти сейчас вместо Людмилы, но он сидел молча. Да и зачем ему были нужны деньги?
Может быть, Барышеву показалось, но он подумал, что нашел верный тон. Он говорил негромко, но твердо и не нажимая на формальные обороты.
Самолет должен был прибыть ровно в полдень. Но уже на аэродроме за полчаса до объявленного времени выяснилось, что рейс опаздывает на сорок пять минут. И у людей, приехавших встречать известного сибирского хирурга Игната Михайловича Меньшенина, оказалось много свободного времени. Напряженность сразу же спала, и все заговорили, оживились, и оказалось, что все рады неожиданно выдавшемуся свободному часу.
Ольга, ничего не ответив, побрела наверх, волоча за собой сумку, с которой ходила на пляж.
Летчики Ан-2 — пилот, штурман и механик — не знали о нем ничего, и ему было легко лететь с ними. Он испытывал чувство необыкновенной свободы. Спустя полчаса после старта он пролез к ним в залитую солнцем кабину. Командир, старший лейтенант, вел машину сам. Его выцветшая военная рубашка на спине между лопатками была темна от пота. Командир обернулся — такое русское лицо было у него и такое моложавое, что показалось знакомым, хотя Барышев точно знал, что никогда он не видел этого парня и больше не увидит его никогда — настолько великой представилась ему Россия и бесконечной жизнь. Через мгновение Барышев понял, почему командир ему кажется знакомым: кино. Таких ребят снимают в фильмах о войне — они там командиры рот и взводов.
Военный летчик первого класса капитан Александр Барышев получал новое назначение. За плечами капитана остались восемь лет службы в частях ВВС вообще и три последних года службы — в пустыне. Среди раскаленных песков — бетонная площадка с капонирами, с радарами, с КП, с мастерскими, словно оазис, хотя и этот оазис оставался пеклом. Там некуда было деться от раскаленного песка — он хрустел на зубах, был в борще, в волосах, раздирал веки, слоем лежал на планшетах. Там, казалось, не было ничего земного на много километров вокруг. И Барышев, проведший свою юность в богатейшем зеленью, водою, небом, мягким солнцем и снежной зимою крае, эти три года прожил точно на другой планете. Больше того, даже на высоте ему казалось, что он ощущает раскаленное дыхание пустыни. Так казалось всем летчикам. Они знали, что в армии их зовут сайгаками (кто-то прибыл из штаба и привез оттуда эту кличку). Командира полка, длинного, сухого и черного, как обгоревший шест, подполковника, окрестили «отец-сайгак». Комэск-два на очередном инструктаже предложил позывные: «сайгак»… «сайгак сто четвертый», «сайгак ноль пятый». (Это был бы Барышев.) Но подполковник, поглядев на комэска-два скучными глазами, сказал: «Чтобы я этого больше не слышал».
— Мария Сергеевна сама скажет.
— Не вообще, а ко мне сюда…
— Игнат Михалыч, не мучайтесь. Вы тут совершенно напрасно мучаетесь. Тут… Коля — великолепный мальчик, умница. Но что же вы хотите…
И вдруг Курашев услышал другое:
— Нет, — сухо ответил Поплавский. — Здесь недалеко.
…Волков понимал, что маршал в эти секунды у карты думает о своем — лицо его вдруг на мгновенье постарело, обнаруживая возраст, скрадываемый и тщательно пригнанной, как на лейтенанте, формой и по-лейтенантски острой фигурой его.
Создание потянуло воздух носом.
Да, это была их очередь. «Вообще-то, — мысленно усмехаясь, подумал он, — было бы не хуже, если бы эта очередь оказалась подлинней». И еще он понял, что никого не хочет видеть сейчас на своем месте — Курашев не в первый раз шел на реальную цель. Ему приходилось это делать не однажды — и с маршрута при полетах, «в сложных», и с аэродрома — с дежурства. Часто он так близко подходил к иностранцу, что видел силуэты летчиков в фонаре кабины. И несколько раз он сталкивался с одним и тем же бортом. Самолет не пересекал границы, а шел вдоль нее; грузно проседая над морем, ползла серая машина. Курашев закладывал вираж и выходил в позицию, наиболее удобную для атаки, и лишь при этом те сваливали на крыло свой «А-3-Д» и уходили, едва не задевая брюхом за верхушки океанских волн, а от реактивных струй их двигателей на воде оставались пенные, словно распыленные следы.
— Благодарю, товарищ полковник. Я пойду пешком.
Пока он ходил, она оделась. Фотьев крикнул:
— Только бабушке не говори ничего раньше времени. А то она все сделает, чтобы перевести твоего летчика в Москву…
— Вот, — проговорил Штоков, возвращаясь на место. — «Одна тысяча девятьсот сорок второй».
— Все, сел, — сказал Поплавский.
Ольга усмехнулась. И вдруг что-то в ее облике изменилось — она словно обмякла. Она сказала неожиданно тихо и убежденно:
— А я жду, жду… Я уже думал, что вы не захотели меня оперировать.
— Я тебе не мешаю? — спросила немного погодя Ольга.
