Командующий принял рапорт Волкова. Полковник при этом заметил сочувственно-ироническую улыбку союзника.
Он отошел в сторону. И страшно ему было слышать гудение пламени в тишине — больше нигде не раздевалось ни выстрела. Нечему было рваться и внутри — нее до последнего снаряда, до последнего патрона к пулеметам они расстреляли, а пистолетные патроны убитых только потрескивали в черно-дымной утробе машины, словно сухое дерево.
— Штурман! — громко сказал он.
Ольга подавала инструменты, чуть пристукивая ими о раскрытую ладонь хирурга. Минин сказал ей:
Ему особенно запомнился один из пассажиров, высокий и тонкий парень. Его даже трудно было назвать парнем — молодой человек, и только. Костюм и нейлоновая рубашка с запонками из агата и с бриллиантовой заколкой на галстуке. Узкое лицо и узкие кисти рук. С салфеткой за воротником, он ел яйца всмятку и пил коньяк, поднося узенькую рюмочку к тонким губам, и в его белых пальцах и коньяк терял свой горячий пронзительный цвет.
— 35-я механизированная, — ответил машинально Декабрев, останавливаясь и поворачиваясь на голос. Их в группе было трое, они полулежали на старых бревнах. Но окликнул его четвертый, он сидел на самом верху штабеля, свесив ноги. Этот, четвертый, спрыгнул и подошел к нему, оправляя гимнастерку под брезентовым ремнем. Он покусывал веточку белыми ровными зубами, на его рязанском круглом и курносом лице блуждала напряженная улыбка.
— Он говорит, что считает удачей встречу с тобой, Волков. И не то главное, что он тебя выручил. Он видел, как вы держались в воздухе, — вас невозможно было разорвать. — Генерал помолчал немного и сказал: — Он, брат, не нам с тобой чета, его фамилия входит в первую сотню деловых людей в Штатах. Да и я знаю — его отец сенатор и миллиардер, и к тому же противник Рузвельта. Понял?
Но, как ни странно, это описание Севера в отцовском письме не успокоило Светлану. Каким-то особенным, чисто женским чутьем она только еще более утвердилась в своей тревоге…
Он достал из кармана моток бечевки. Надо было выковырять осколки из резиновой прокладки. Заложить в паз бечевку, сделать узелок на конце. И узелок этот нужно вывести внутрь кабины, затем, верхним краем вставить стекло в лунку так, чтобы прижать бечевку, а потом, надавливая на стекло, тащить бечевку на себя, она сама выведет край резины. И все станет на место. Работы минут на пятнадцать. И Кулик не однажды делал это. Только, может быть, ему не приходилось вставлять такое огромное стекло, как у «Колхиды», но разница была только в размерах. Да и к тому же он чувствовал, что незнакомая еще «тяжелая бригада» пытливо глядит ему в спину. И он с помощью Андрея, который почему-то начал ему нравиться, вставил стекло и спросил:
Смешно заводился ЧТЗ, дырки были в маховике для ломика. Настроит тракторист двигатель, подкачает и давай ломиком маховик проворачивать. ВМТ искал — верхнюю мертвую точку. Потом рванет — если все нормально, — грохотнет ЧТЗ, выпустит из трубы струю чисто-синего дыма, потом словно замнется и уже тут врежет — «бам-бам-бам-бам» — сухо и четко, и после каждого «бам» кольцо синее из трубы — как в мультфильме нынешнем. А если что-то не совпало — давай все сначала.
— Прости меня, пилот. Но я знаю — ты не спишь. И я пришел.
Полковник сказал, обращаясь к курсантам, занятым стенгазетой:
Наконец теорию сдали. Потом осваивали кабину — приборы расположены были в ней иначе, чем в «двадцать пятом», все здесь было несколько иным — и прицел, и устройство пуска катапульты, и само сиденье. Пилот во время катапультирования оказывался закрытым в капсулу, и она сохраняла ему жизнь, пока не гасла скорость и встречный поток, не поток, а удар воздуха, не мог уже стать смертельным. Здесь, по науке, капсула должна была раскрыться и срабатывала система парашюта.
Вопреки тому, что он не собирался ей рассказывать о новом назначении, он сказал это и услышал, как она замерла над ним на мгновение, потом она сказала:
— Ни черта не понимаю!
— Твой ЧТЗ отслужился, Сашка. Все, — ответил ему отец. — Для него двигатель новый нужен, а их уже, брат, не выпускают. Ищи себе коня иного, посовременней.
Кулику дали машину «Колхида», седельный тягач первого выпуска. Кабина, бело-голубая когда-то, черт знает как держалась на раме, сиденье — сплошные тряпки. Половина приборов не работала. Баранка в трещинах и сколах. Но не то беда была. Издали, подходя к машине, увидел он под ней две лужи: одна под двигателем — автол, другая под коробкой передач.
— Хорошо… Не покажу.
— Но и не торопись?..
