— Я вряд ли смогу тебя чему-нибудь научить… Так уж у меня самой сложилась жизнь, что мне впору учиться было. Но только одно я знаю очень хорошо. Нельзя жить по принципу — «и брать любовь не хочется, и страшно потерять…» Может быть, с такою же твердостью нам и не надо завоевывать свое. Это все-таки мужской стиль. Но эту твердость надо иметь в самой себе. Я думаю, что если в тебе нет желания, вернее жажды, так же говорить с ним, как говорит с тобою он, — пусть у тебя никогда и не будет духу на такую откровенность. Потому что он тебе предлагает всю свою жизнь, а ты только часть ее. Но если есть эта жажда в тебе… Я не знаю… Ну, Светка, ты заставляешь меня говорить совершенно противоестественные для матери вещи!
— Ну что ты, теть Поля! Я же не в тайге жила и не в поезде. У меня ведь дом. И дом, и работа. И друзья у меня есть…
Волкова и некоторых других участников готовившегося дальнего рейда на остров Азель, где сосредоточивалась эскадрилья наших дальних бомбардировщиков, на аэродром везли автобусом почти через весь город. Тьма несколько разрядилась, и стали заметными разрушения на улицах, обсыпавшиеся, изглоданные осколками стены домов на Невском.
Радист помолчал и ответил:
У самого порта Кулик совсем догнал Толича. Он провел автомобиль на припортовую площадь. В неясном отсвете портовых огней здесь молчаливо стояло более десятка грузовиков — и то из одного проема дверок, то из другого торчали ноги спящих водителей.
— Домой… — сказал он. — Скорей… Ты сможешь.
Волков выговорил это, внутренне усмехаясь, видя, как лицо мальчишки напряглось, почти сошлись над переносицей тонкие брови, как сверкнули и ушли вглубь черные его глаза. И понял, что немало труда стоило Володьке сдержаться, — даже сапогами переступил, и руки его, опущенные уставно, пошевелились. Волков почему-то не допускал мысли, что у Володьки и Натальи может быть что-нибудь серьезное. Блажь это — поблажат и пройдет, но он уступил Артемьеву. И разговаривал с обоими с легким сердцем, позволяя себе любоваться их молодостью и смущением. Только где-то в глубине души была догадка — не прав он и нехорошо все это выглядит, не по-отцовски.
Взлет прошел уже почти буднично, будто на старом привычном «двадцать пятом». Пришла радость полета — спокойная, уверенная. Опять можно было видеть себя какой-то частью мозга, которая не занята и тем свободней, чем лучше водишь машину.
Подошла пора менять баллоны. Целый день Кулик занимался этим. Уже ушли все, разъехались, когда при тусклом свете гаражной лампочки он поставил на место последний баллон, убрал домкрат и ключи. Этот день он запомнил весь до самой малой малости — даже запомнил и помнил сейчас, — в этом маленьком кабинетике, — что свинтил колпачки с ниппелей и спрятал их в коробочку под сиденье. Потом пошел в душ. Долго мылся, любил горячую — до того, что, казалось, лопается шкура на спине, — воду. Для настоящего шофера любой новый агрегат на машине — праздник. Об этом не говорят вслух. Но если человек ни с того ни с сего вдруг посредине разговора о последнем хоккейном матче или о бабах брякнет: «А я, паря, коробочку сменил», — или: «Карданчик, братцы, мне наш механик отвалил», «Движок новый у меня, ребята. Жрет много. Но тянет-тянет!..» — состояние его понятно всем. И разговор рушится, потому что кто-то из присутствующих и сам не прочь кардан заменить или коробку передач, и кто-то выжал из двигателя своего грузовика все, что можно было, да еще сто тысяч километров впридачу сверх того.
Что бы Нелька ни делала потом — выполняла ли сухой кистью портреты, чтобы заработать, писала ли этюды, она все время думала о закрытом холстиной полотне, об Ольге и о себе.
Лесок был редкий. Жиденькие березки, едва ли не новорожденные лиственнички с молодой шелковистой еще хвоей росли здесь, словно после пожара, но на самом деле пожара здесь не было. Просто прошли здесь лесорубы, трелевочные тракторы, оставив после себя синие пни, колеи, заросшие уже травой и залитые дождями и туманами.
— Вы разговаривали сейчас?
— Вставлял когда-нибудь?
— Да? — без интереса и с сухой вежливостью отозвался Чаркесс.
Потом он вышел. И уже не прятал разбитых работой, неотмывающихся рук.
— Мария Сергеевна, можно начинать.
Теперь, среди ночи, она подумала: ну почему нельзя быть вместе, если все уже ясно, если больше нельзя по одному?
— Нормальный ход, сказал я, — ответил тот и добавил: — Разрешите сутки, товарищ генерал? Еще только сутки.
— Хорошо, — сказал Гнибеда. — Я только хочу, чтобы ты знал.
На операционном столе лежал больной, хотя время было позднее для плановой операции. Больного уже интубировали, Минин, анестезиолог и студент-практикант Володя — огромный парень с умным женским лицом — устанавливали экран. И система для переливания крови была налажена, только пережата зажимом. Минин, не снимавший очков, надевал маску по-своему — нос у него был завернут отдельно, этаким колпачком, чтобы очки не запотевали.
