Тогда она не сдержалась:
— Ты что, Стеша? — спросил Курашев, наклоняясь к ней. Она поглядела в его просторные глаза с пятнышками возле зрачков, напоенных солнцем, и ответила:
Светлана спрыгнула с подоконника и легла в постель. И опять представила себе, как идет по утренней Москве капитан Барышев.
— У «простого слесаря» на лбу написано, что он «просто слесарь» и всю жизнь им будет. А мне этого, Олечка, мало.
— Ну, что нового, Анатолий Иванович? — спросил Волков, шагая рядом и думая с восхищением: «Вот черт! Ну прирожденный политработник: и не сказал ничего, а каждому в душу залез». Он озорно и остро глянул на Анатолия Ивановича сбоку.
— Ну, если, профессор, не лаборатория и не филиал нашей клиники, то хотя бы гипотермия! Гипотермия и операции на сухом сердце — это-то вполне возможно…
Они вдвоем уходили на улицу, Курашев отпирал сарай. Полковник помогал ему выкатить мотоцикл, и пока Курашев на ощупь готовил к запуску мотор и уходил в сарай, и гремел там во тьме канистрами, и заливал горючее в бак, а потом запускал мотор, — складывал имущество в багажник, расчехлял люльку, влезал в нее, устраивался и, снова закурив, молча ждал начала движения. Курашев доставал запасные очки, давал их полковнику — все это под осторожный стук мотора на малом газу. Потом они выезжали, петляя по невидимой во тьме дороге между сараями, клетушками в тесном дворе, на щебенчатую дорогу, и мотор работал пока так тихо, что люлька в ямах и в кювете, через который им нужно было переезжать, скрипела и стучала громче, И на рыбалке их отношения не менялись нисколько, лишь теперь старшим был Курашев. Все это было очень естественно для обоих.
Может быть, оттого, что по бокам дороги не было настоящего леса, а росли только жидкие северные березки и еще что-то с тяжелой темной зеленью, оттого, что впереди не высилось ни гор, ни больших строений, а над дорогой, над их головами полыхало бесконечное, без единого облачка небо, Стеше было как-то не по себе.
— Ах, мама, оставь. Ты же со мной сейчас не как с дочерью. Так дай же и мне однажды сказать…
— Ларка… Человек тебе помогает, а ты… — сказал Сашка из-за печки, где одевался.
— И даже не говори ничего, — отозвалась Ольга.
— Кто он?
— Да… да. Ты иди. Я еще спущусь вниз. И, наверно, выпью кофе.
— Откуда вы свалились на мою голову, Барышев? — повторила она.
Их посадили раньше, чем они рассчитывали, сняли с неба.
Цель ушла. И вернуться она не могла — дальности не хватило бы.
— Ну, новости, генерал, ты привез. Ты же там небо стерёг… А вообще-то есть…
Она считала, сколько времени ему понадобится, чтобы выйти из дому, сколько — чтобы подняться на площадь. Она мысленно представляла себе, где он находится все полчаса, пока не увидела его сходящим с автобуса. Он шел к ней, тяжело опираясь на палку, а одет был в клетчатую рубаху и совсем не походил на художника, просто высокий, окаменевший от старости человек.
— Да, вот видишь, — вздохнул Зимин. — Это, пожалуй, единственное, что у меня получилось за два года…
Стеша лишь на мгновенье встретила ее взгляд: пытливый, изучающий, знающий все и грустный. Чувствуя, что краснеет, прикрыла глаза и коснулась губами теплой, пахнущей хлебом щеки матери Курашева.
Он проследил, как сажали Курашева. И ему оставалось летать не больше пятнадцати минут.
И что-то все-таки не давало Арефьеву возможности объективно взвесить значение приезда Меньшенина. Что-то очень личное даже. Теперь все, слава богу, закончилось и жизнь опять войдет в свою колею. И по опыту прошлой жизни он знал: пройдет время, у мальчишек перестанут кружиться головы от перспектив — они вновь начнут работать спокойно и уверенно в том направлении, как это наметил и освятил он, Арефьев, и как диктуют местные условия. Конечно же, никакого «филиала» сибирского института! Они бы тут натворили такого! И главное — вышли бы из-под контроля.
Фотьев, хоть и лез на откровенность, этого не ожидал. Он обалдело уставился на нее. Потом сказал:
— Как ты начинал летать, полковник?
— Нет, — покачала Нелька головой. Она забыла, что стоит перед ним почти раздетая. Потом вспомнила. — Выйди в коридор.
Сашок «с» не выговаривал.
— Ребята… Вот Мария Сергеевна. Мария Сергеевна Волкова…
Кулик в волнении крепко потер волосы.
Барышев тотчас положил трубку. Водителю он назвал этот адрес и попросил:
— Пока мы всего не проверим — печатать нельзя. Проверим — тогда.
— Ты повзрослела…
Сержант насмешливо покосился на своего пассажира и повел «Волгу» так, что она стлалась над асфальтом. И весь путь до метро Барышев не думал ни о чем совершенно — голова была пуста и холодна.
— Нет, — сказал Меньшенин. — Только Торпичев. Но он анестезиолог. Я рассчитываю на вас, на ваших товарищей.
Потом они сидели в номере Курашевых и пили жиденький гостиничный чай.
