Это наконец разлепил скипевшиеся губы второй летчик в задней кабине. К истребителю ринулись автомобили от СКП, неся перед собой пучки света. Они шли наискосок — через взлетно-посадочную полосу, и Барышев знал: это командиры, санитарная линейка, пожарка…
Однажды Волкова вызвали в штаб армии. Задачу ставил сам маршал, тогда генерал-лейтенант.
— Заметно. Что случилось?
— Все же, Поля, что-нибудь случилось? — спросил Волков не оборачиваясь. Шелест оборвался. Потом Поля сказала:
— Нель, что случилось? — снова, сквозь гул цеха тревожнее спросил он.
— Смотрим, сынок, — в тон ему ответил Меньшенин.
— Ты что, Наташа? Что-нибудь случилось?
— Я хочу, чтобы вы знали и правильно поняли, Мария Сергеевна. Теперь я уезжаю и хочу сказать вам все, что передумал за эти дни — о вас и о себе. Да и не только о нас обоих.
«За каким чертом я пошел сюда!» — подумал Барышев, сожалея об утраченном чувстве свободы и независимости. И неделя, что предстояла ему в столице, представилась Барышеву бесконечной.
Поплавский хотел просто посидеть в комнате с этими людьми и помолчать. Или выпить с ними молча. В кожаной куртке, что он оставил в прихожей, у него был коньяк. И лимон был. Отличный, сочный, запах его Поплавскому чудился даже здесь.
Ребята Поплавского выдержали. Выдержали у него на глазах и при его участии. Теперь ему, генералу Волкову, предстояло выдержать свое — ответить за происшедшее и отстоять будущее. Но хоть это и не представлялось ему легким, он не испытывал тягости. «Но об этом потом, ладно, — усмехнулся генерал про себя. — Скоро буду дома». Волков никогда не предупреждал о своем возвращении. Он никогда и не скрывал его — просто не бывал обеспокоен соображениями о том, что именно там и волнуются за него по-настоящему, и именно там по-настоящему ждут его. И сегодня ни Мария, ни девочки не знают, что он уже летит… Но она догадается. Безусловно. Странны они, эти женщины. Есть в них, в самых их золотых потемках что-то такое: вдруг приходит момент — обычное ожидание сменяется тоской, а потом молниеносной уверенностью: ожидание окончилось, сейчас он будет здесь. Так говорила ему Мария, и говорила не раз, светя на него в полумраке спальни горячими влажными глазами с бледного, чуть смугловатого лица. Он иначе женщин и не понимал, только так. А это означало, что знал всю жизнь только одну — Марию. До Марии знал одну — вспоминать не хотелось. Не то, чтобы противно, не то, чтобы не чисто было, а как-то не так…
Волков не ответил. Он смутно помнил эту женщину.
День двинулся — перевязки, перевязки. «Ольга, принесите… Сходите, Ольга, пожалуйста, в лабораторию». Думать и сокрушаться было некогда. Правда, время от времени ей вспоминался Кулик. При мысли о нем жалость била в сердце. И все-таки этот день был для Ольги совсем иным, чем прежние. Она все время думала, что уйдет из дома и станет жить одна, как эти вот девочки, как Нелька, — как все.
— Ты что? — не сразу спросила Стеша.
День заканчивался. Ясно ощущался осенний холодок, от реки веяло студеной водой, пахло листвой и землей. Яркое, откровенно оранжевое солнце длинными пятнами просвечивало лес.
— Алексей Семенович… — сказал маршал.
— Скажите ему, что я поставил себя на его место, — сказал Меньшенин, нажимая на последние слова.
— Я хотел поговорить с тобой, Оленька. Скоро прилетит твой отец. Что я ему должен сказать?
Говорил он это требовательно и сердито, почти зло. Она поняла: этой резкостью он позволяет и ей быть резкой и решительной. Сейчас он не знает, как заставить ее быть откровенной с ним в той же степени, что и он, и, может быть, страдает от этого. В одно это мгновение Мария Сергеевна поняла очень многое — она поняла, почему ему нужна она, поняла, что при всей своей мощи хирург, в общем-то, беззащитен и легко раним, и ему, с его опытом, умом, титулом, сложно и трудно жить, и поняла, что он привык, чтобы его не понимали те, кто послабее, завидовали, боялись — все, что угодно, только не относились к нему как к равному. А он только этого и хотел от людей.
Он говорил это для Жоглова. Алексей Иванович кивнул головой. Арефьев говорил разъясняюще и по-профессорски ворчливо.
Алексей Иванович решил зайти к художникам. Он нарочно не стал звонить Валееву, чтобы к его приходу не готовились и не расходовали зря время. Идти было вовсе не далеко.
Если смотреть сейчас вверх с земли, скалистой, поросшей местами деревьями, увидишь только клубящееся глубиной небо, с которого самолеты роняют позади себя гром турбин. И он стелется по земле, пересчитывая сосны и катясь по камням. Только у самой кромки берега, там, где прибой лезет белой гривой вверх, гром этот тонет в грохоте и шуме океана.
— Здесь? — усмехнулся Зимин. — Здесь — нет. Не решался. «Не смыслю» — говорил. — Он помолчал и добавил: — Я его с войны знаю. Он в нашей бригаде замполитом был. И если бы не он…
