И когда он шел вместе с «отцом сайгаком» на КП, машину уже «забрали» в чехлы и возле нее встали часовые.
— Простите. Но операция закончилась. Пока все хорошо…
У них у обоих были светлые серые глаза. И волосы были у обоих одинаковые, непонятного цвета — и не темные и не светлые.
— Вам куда?
Меньшенин же стоял над операционным столом словно медведь — неуклюжий, широкоплечий, лобастый, резкий. Лишь изредка он ронял два-три слова по ходу своих действий. Но этого было достаточно, чтобы все стало понятным. Он не крикнул на Варю и ни разу с раздражением не окинул взглядом ассистента. Случилось так, что не операционная бригада пристраивалась к нему, а он сразу нащупал привычный для этих людей ритм и работал вместе с ними. Странное «это» владело сейчас Марией Сергеевной, и она вспоминала операцию с примесью горечи, неудовлетворенности собой, с чувством какого-то непонятного стыда за себя и за свое прошлое.
— И все равно я рада за тебя. И вполне доверяю твоему выбору, доченька. Только одно: если ты полюбила — ты уедешь.
Ее глаза осветились насмешкой, и в них было еще любопытство. Пожалуй, она и ждала его с этим выражением, но она сказала очень просто:
— Не так. Ох, ты не умеешь… Ну вот, и завязала не так. Папка, завяжи, как мама…
— Старшина!
Она нарочно не назвала его отцом, нарочно говорила таким тоном.
— Поедем, Стеша, а? Я сегодня дома одна… — Она сознательно соврала, но подумала, что, может быть, Волков на самом деле не вернется еще сегодня.
Она неожиданно откинулась назад и вдруг, разбросив руки в стороны, сказала:
— Знаете, профессор, — сказала она. — Сначала я боялась вас. Потом уважала и восхищалась. А теперь… Теперь мне даже не хочется думать, что вам надо уезжать… С вас, с работы с вами, у меня началась какая-то совсем иная жизнь. Я и себя увидела со стороны, и своих ребят… Да и все вокруг. И мне почему-то совсем не стыдно говорить вам все это. Я поверила в свои руки, в то, что правильно выбрала себе путь в жизни… Вы даже не представляете себе, как трудно мне это было понять…
— Окружная гостиница, — сказал Поплавский.
— Стеша, — сказал он. — Это я — Поплавский.
После долгого пребывания в накуренной атмосфере штаба, после трудных тяжелых разговоров о деле голос этот ему показался голосом из иного мира. Он ответил:
Аннушка одними глазами показала, что слышит.
Потом он подумал, что если и сегодня он потеряет машину, беды не миновать уже и лично ему. За несколько дней катастрофа с «Аннушкой» в транспортном отряде, и эта потеря, которая показалась ему теперь неизбежной, — не слишком ли много? И он понимал, что никакие доводы о необходимости или неизбежности того, что произойдет через сорок — сорок пять минут, не избавят его от этой беды. Но это соображение занимало сознание Поплавского недолго — какое-то мгновение лишь, тут же пришло к нему знакомое, давно сформированное, мучительное — «слишком дорогая цена должна быть заплачена за этот дальний перехват». Может быть, этот «А-3-Д» вышел только с разведывательной целью. И те, кто мог бы сейчас иметь на борту атомное оружие, сидят на своих аэродромах, — пусть готовые, пусть заправленные и прогретые, пусть их экипажи в гермошлемах маются возле своих машин — они еще сидят у себя на бетоне. А здесь придется платить неизбежно за тайну, за престиж, за то, чтоб там какой-нибудь бригадный генерал, командир крыла знал, что он, Поплавский, не дремлет. И что не дремлет, значит, весь советский Север.
— Нет, Саша. Я пойду с тобой…
И Барышев ввел в левый вираж тяжелую, хотя и одномоторную машину.
Она не поняла. И тогда он сказал:
Поплавский ощущал себя так, точно это он диктовал сейчас противнику свою волю, а не только отбивался, расходуя ресурсы машин и силы людей. «В сущности, — думал он, — так оно и бывает. И диктует, в конечном итоге, тот, у кого крепче нервы». Не может быть, чтобы те люди, которые спланировали и осуществляют эту провокацию, не поняли уже ее бесперспективности и не устали от этой войны нервов.
Выходя к машине, они столкнулись с Натальей.
А она, Стеша, в своей беде видела виноватой и ее — Марию Сергеевну — это ее муж, генерал, представлял собой ту неодолимую волю и власть, распорядившуюся жизнью и смертью Курашева, а значит, жизнью и смертью ее — Стеши и ее мальчишек — Сашка́ и Женьки. Никак иначе она думать не могла да и не хотела тогда.
Шел дождь. Мелкий, но теплый. Октябрьский. До праздников было еще далеко, но уже во всем чувствовалось их приближение. А может быть, это было только в Светланиной душе. Но Москва казалась ей особенно просторной и чистой — с мокрым асфальтом, с мокрыми окнами, с морем мокрых зонтиков над тротуарами. Светка возвращалась домой в таком состоянии, какого не испытывала еще никогда; ей было грустно и гордо от сознания, что где-то за ее плечами, в бесчисленной толчее домов и зданий, больших и маленьких, красивых и неказистых, есть и домик в Никоновском тупичке с чистыми полами, с запахом полыни, с фотографиями по стенам. С вечным присутствием Мастерового…
