— Я тебя понимаю, — сказала Ольга тихо. — У нас сегодня умерла женщина. Я ее почти не знала. Ее привезли из деревни с пробитым легким — что-то случилось там. Но наш хирург… Видела бы ты его, когда она умирала! Серенький такой, ни глаз, ни бровей. А посмотрела я и поняла, какая глыба горя в него поместилась. Он камфору ей вводил. Она уже умирала. Он этот шприц зажал в руке, так с ним и ушел… «Просто»… Я знаю: я — «просто». — Она усмехнулась. — Я «просто» никто. У нас в классе — все «просто». Ты одна не просто…
Потом он часто вспоминал, как он шел домой. Свободный от всяческих обязанностей и обязательств, словно он уже отслужил свое и у него сохранилось достаточно сил, чтобы чувствовать себя молодым. Он шел вдоль аэродрома, мимо спящих домиков техсостава, за огородами, потом мимо гостиницы, где жил сейчас генерал Волков. Он шел и представлял себе лицо жены и мальчишек и хотел прийти как можно скорее. И если он не бежал, то лишь оттого, что не догадался.
Полковник промолчал и остался совершенно неподвижным. Повторять вопроса Барышев не стал. Но необычность вызова и напряжение полковника подействовали на него. Маршалов ему не приходилось встречать и тем более — говорить с ними.
— Игнат Михалыч, что же это вы делаете! Ну, ей-богу же.
— У вас готова была оценка, и все же пошли…
Курашев промолчал. Он прошел в комнату, сел на тахту, оперся руками о ее края. Теперь он видел полковника сбоку. Полковник не повернулся к нему и не изменил позы.
Курашев, еще не успокоившийся после дороги, вышел на улицу. Он закурил и, затягиваясь, стоял и смотрел на звезды. Их было очень много. Где-то вдали словно тяжелый шар катился по бетону — это возвращался перехватчик.
Она, чуть-чуть откинув голову, смотрела ему в лицо спокойно и строго. Она поняла, что он такой, как сейчас, — высокий, с узким лицом, на котором прочно утвердился крылатый нос и рот с узкими обветренными губами и крупными складками в углах, со светлыми глазами, которые сейчас таили в себе пережитое им, — он и есть настоящий, близкий ей навсегда человек. Стеше сделалось спокойно и хорошо, точно она кого-то победила. И она улыбнулась, продолжая все еще глядеть на него.
Ан-8 оторвался от бетона, и тотчас на взлетно-посадочной полосе погасли стартовые огни, и в рассветном небе, каком-то удивительно спокойном, сиренево-зеленом, остались только его бортовые огни. Он их неторопливо нес на консолях крыльев — красный и зеленый. Барышев сидел на жестком кресле у иллюминатора и видел всю эту неповторимую глубину. Ему казалось, что время замерло, и самолет сам замер, и лететь ему еще многие годы. И опять он подумал: «Светлана, это все — Светлана».
— Неужели такое можно помнить? Столько лет прошло…
Отец встал за ее спиной, шурша плащом.
Они опять помолчали. И снова Кулик сказал:
Когда поезд ушел, сделалось настолько тихо, что слышно было собственное дыхание.
— Сейчас… У меня все готово, сейчас будут блины, Коленька… — отозвалась тотчас старушка.
— А ну вали отсюда!
О том, что два летчика болтаются в море на своих оранжевых лодках, знало уже немалое число людей и в штабе округа, и в Москве. Высокие инстанции интересовал «А-3-Д». Где он, как все получилось и можно ли поднять его со дна? Вопросы, посыпавшиеся главным образом на Волкова, были такими, словно «А-3-Д» потерпел вынужденную катастрофу не только что, а уже порядочное время. Может быть, будь Волков там, наверху, и он вел бы себя точно так же: спасение своих летчиков — дело здешних командиров, а «А-3-Д» — это уже масштаб международный. Если правительство страны, пославшей нарушителя границы, еще не заговорило, то оно несомненно попытается вывернуться из трудного положения, создать свою, лживую версию происшедшего на границе инцидента, и у людей, которым придется вести диалог, должно быть ясное представление о случившемся и уверенность в том, что случилось все именно так, а не иначе.
…Впервые за всю Светкину жизнь бабушка не знала о встрече ее с отцом. Да еще где — у его матери. Ей как-то и в голову не приходило, что та старая женщина, живущая далеко от Большой Грузинской, в Никоновском тупичке, — тоже бабушка для Светки. Она просто забыла как-то, что когда «они» поженились, они жили там, в Никоновском. Бабушка жила одна в этой громадной трехкомнатной квартире, густо уставленной старинной мебелью.
Потом были годы, когда «это» уходило куда-то далеко-далеко и она жила с непонятной тишиной внутри. Но она знала, предчувствовала — «это» еще будет. Так и застарело на ее лице и укоренилось выражение тревожности и радости. Вернее, даже и не самой радости, а ожидания ее. Брови всегда словно были готовы взлететь над серыми глубокими глазами, а губы точно вот-вот приоткроются.
Он сказал устало, закрывая большущие и внимательные глаза:
Меньшенин не пошел смотреть инструменты, кровь, плазму, не пошел смотреть приборы и аппараты, которые будут использоваться при операции. В ординаторской, во время неизвестно как возникшей паузы, Меньшенин коротко глянул на «статиста» и спросил:
