Паром шел вперед, рассекая волны, которые, с тех пор как они вышли в открытое море из Каннского залива, стали выше. Дюваль молча смотрел вперед. «Двигайтесь, предвосхищая движения корабля», — прочел он где-то. Но он опасался, что, если сейчас попытается двигаться, «пружиня и раскачиваясь из стороны в сторону», его желудок будет выворачивать наизнанку в том же ритме. Возможно, ему не стоило пить так много кофе. Судно снова сильно качнуло, и Дюваль почувствовал во рту горький привкус желудочного сока. Он судорожно вжался в скамью, сглотнул, закрыл глаза и тут же их открыл. Его прошиб холодный пот. Он напряженно смотрел перед собой. «Соберись, соберись, успокойся, — приказал он себе. — Дыши. Вдох. Выдох». Вскоре это должно было закончиться. Острова располагались всего в нескольких километрах от Канн. В обычные дни переезд занимал четверть часа. Даже с учетом непогоды паром должен был доплыть минут за двадцать, не больше, в чем заверила его любезная кассирша, пробивая билет. Она что, заподозрила, что у него может начаться приступ морской болезни? Интересно, от кого он ее унаследовал? Его сыну Маттео тоже становилось дурно во время автомобильных поездок уже на первом повороте. Но в отличие от него сын мог проблеваться даже в самый крохотный бумажный пакетик, который ему поспешно протягивали. Как правило, это делала Элен, так как Дюваль всякий раз в панике выскакивал из машины. Он не выносил ни звука, ни запаха блевоты. После этого Дюваль мог ехать лишь открыв все окна и посматривая в зеркало заднего вида на измученное лицо сына. Всякий раз Элен злилась и начинала его стыдить. Она никогда не могла забыть, как он чуть не уронил Маттео, когда тот, будучи еще младенцем, срыгнул ему на плечо. Дюваль тоже не мог этого забыть и винил себя.
Но он просто не знал, как побороть этот недуг.
— У тебя эметофобия, — объяснила ему однажды Элен и показала сайт, объясняющий это редкое заболевание. В ответ он лишь пожал плечами. Теперь у его недуга хотя бы было название. И что с того? Многие описанные симптомы были Дювалю знакомы. Но в то же время он не страдал ни анорексией, ни депрессией, не отказывал себе ни в еде, ни вообще в привычном и комфортном образе жизни. По крайней мере, так ему казалось.
— Ты мог бы поискать причину с терапевтом, глядишь, и излечился бы от своей фобии!— часто ворчала Элен. Она считала, что он передал это расстройство детям своей зацикленностью на чистоте. Отвернув голову, Дюваль демонстративно протягивал им носовые платки, когда они громко шмыгали носами или у них текли сопли. «Им не помешает вовремя воспользоваться носовым платком, а не катать из козявок шарики и потом разбрасывать их где ни попадя!» — парировал Дюваль, и на этом разговор заканчивался. И он точно не пошел бы с этой проблемой к психиатру. За долгие годы комиссар научился жить со своей фобией. Но старался избегать ситуаций, когда его или кого-то еще могло бы начать тошнить, что при его работе было непросто. Но пока он контролировал ситуацию, у него все получалось. Так, он мог спокойно выносить вид разлагающегося тела, но наткнуться на лужу блевоты, оставленную каким-нибудь пьяницей, было для него чересчур. От одной мысли об этом у Дюваля сдавило горло, и он заставил себя отвлечься и подумать о чем-то другом. «Соберись, соберись. Вдох. Выдох». Двадцать минут, казалось, растянулись на целую вечность. Не поворачивая головы, Дюваль пытался рассмотреть в иллюминаторы, как далеко они от Сент-Маргерит, но от вида волн на фоне качающейся линии горизонта у него закружилась голова. Он тихо застонал и, чтобы отвлечься, попытался вспомнить, что ему известно об островах. Оба островка неподалеку от Канн — Сент-Маргерит и Сент-Онора — в VI веке относились к Лигурии[13]и назывались Леро и Лерина, оттуда и пошло название — Леринские острова. Сент-Онора — самый маленький из этих двух островов, — если плыть от Канн, шел сразу же за Сент-Маргерит.
На нем стояло Леринское аббатство, цистерианский монастырь, в котором уединенно жила горстка монахов, делая вина и ликеры, известные далеко за пределами южной Франции. Судно еще раз перекатилось на волнах, и Дюваль тут же запретил себе вспоминать о еде и выпивке. Он погрузился мыслями в куда — более воинственную историю Сент-Маргерит, чья мощная крепость до XIX века использовалась как тюрьма. Самым известным ее заключенным, безусловно, был «человек в Железной маске». Он провел в одиночной камере более одиннадцати лет. Ето личность никогда не была установлена, равно как и причины, по которым Людовик XIV засадил его в эту тюрьму. Человека в железной маске до сих пор окружают легенды. Неужели и правда король-абсолютист обрек на вечное заточение собственного брата-близнеца и тем самым обеспечил себе право на престол?
