Она осталась одна. В голове снова и снова проигрывался один и тот же момент. Кадр с камеры снайпера. Две фигуры у выхода из гаража. Идеальная линия огня. Голос в наушнике: «Цели на мушке. Жду приказа».
Её приказ, который так и не сорвался с губ.
Она попыталась, как всегда, облечь это в формулу.
Ложь.
Это была не формула. Это был крик из прошлого. Лагос. Её наставник, умирающий у неё на руках. И на экране — брат, спасающий сестру. Образ, который она считала своей прививкой от человечности, своим источником силы, сработал наоборот. Он парализовал её.
Её величайшая травма. Её главный секрет. Фундамент её личности. Всё это предало её.
Она проявила слабость. Она проявила человечность.
Она протянула руку и медленно, одну за другой, отключила все системы. Мониторы погасли. Командный центр погрузился в полумрак, освещаемый лишь тусклыми светодиодами на панелях.
В наступившей тишине она бессознательно подняла левую руку. Начала медленно, методично поглаживать безымянный палец. Там, где когда-то должно было быть кольцо, но не было даже следа.
Ни злости. Ни сожаления. Ни вины.
Только ледяная, вязкая пустота провала. Она стала тем, чего всегда боялась. Неэффективным активом. Статьёй расходов, превысившей норму.
И скоро кто-то, сидящий в таком же стерильном кабинете, отдаст приказ о её собственной утилизации.
И этот приказ будет выполнен. Без колебаний.
В доме пахло сосной и холодным камнем. Воздух, просачиваясь сквозь щели в старых рамах, приносил с собой оглушительную тишину альпийских склонов. Хавьер сидел за грубым столом, глядя в никуда. Пейзаж за окном — идеальный, открыточный, фальшивый — не имел к нему никакого отношения. Вся его реальность сжалась до пространства между ним и сестрой.
Люсия сидела напротив.
Её глаза, когда-то полные огня, насмешки и жизни, превратились в два тусклых объектива. Они отражали свет лампы и смотрели. Сквозь него. Сквозь стену. Сквозь горы.
В никуда.
На столе между ними лежали выцветшие фотографии. Потёртые, с закруглёнными от сотен прикосновений углами. Хавьер взял одну. Двое детей на пляже, щурятся от солнца. Он — худой, серьёзный, с ободранными коленками. Она — хохочет, размахивая пластиковым ведёрком.
Он медленно подвинул снимок к ней. Голос, давно не использованный, прозвучал хрипло.
— Смотри, Люси. Это… мы. Помнишь? Ты тогда наелась песка. Сказала, солёный, как чипсы.
Он ждал.
Вдох. Выдох.
Ничего. Взгляд не сфокусировался. Лицо — гладкая, безмятежная маска.
Он взял другую карточку. Неловкий семейный праздник. Он в дурацком свитере, она закатывает глаза.
— А это? Помнишь, с велика упала? Коленку в хлам, ревела на всю улицу… Я тебя на спине тащил. А ты меня колотила и кричала, что это я виноват.
Уголки его губ дёрнулись в подобии сухой усмешки.
— Я… я тебя неуклюжей назвал. Дурак был. Ты всегда была смелее меня. Слишком смелой… Люси?
Он осекся.
— Скажи что-нибудь. Сука, просто… выругай меня. Как тогда. Назови тупым солдафоном. Ну же…
Слова застряли в горле. Он, который мог заставить говорить камни, не мог вытянуть ни звука из собственной сестры.
Его убивала не тишина. Тишина была бы милосердием.
Его убивал звук.
Ровный, механический ритм её дыхания. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Звук идеально работающего организма, из которого выкачали душу. Этот метроном отбивал секунды его личного, бесконечного ада. Это и был «Шум». Самый громкий, самый невыносимый. Непрекращающееся доказательство того, что он спас только оболочку.
Он уже хотел сдаться, убрать фотографии, когда заметил движение.
Её правая рука. Она лежала на колене, и подушечка большого пальца медленно, ритмично постукивала по суставу указательного.
Раз. Два. Три. Пауза.
Раз. Два. Три. Пауза.
Надежда — глупая, иррациональная тварь — на миг кольнула в груди.
Проблеск? Возвращение?
Он вгляделся. Движение было слишком точным. Слишком выверенным. Нечеловеческим в своей безупречности. Это был не её жест. Он никогда не видел, чтобы она так делала. Это был не нервный тик.
Это был протокол.
Команда, зацикленная в глубине её нейронов. Призрак программы «Шум» смотрел на Хавьера её глазами и отбивал ритм на её пальцах.
Надежду не просто убили. Её вскрыли на его глазах, показав уродливый, тикающий механизм внутри.
Он, разрушитель, которого заставили стать хранителем. Хранителем пустоты.
Хавьер сдался. Медленно, словно двигаясь под водой, он собрал фотографии и убрал их в старую обувную коробку. Закрыл крышку. Прошлое было заархивировано.
Его взгляд упал на полку. Там лежал её старый «Зенит». Он привёз его с собой, сам не зная зачем. Трещина на стекле объектива пересекала линзу, как шрам.
Он встал, подошёл к сестре и опустился на стул рядом. Вместе они смотрели в окно на равнодушную красоту заката. Он не знал, сможет ли когда-нибудь починить этот фотоаппарат. Не знал, вернётся ли к нему Люсия.