В рюкзаке лежал старый спутниковый телефон Iridium. Реликт прошлого. Тяжёлый, как кирпич. Он включил его. Тусклый зелёный свет экрана.
Один контакт.
«Эхо».
Он не связывался с «Эхо» два года. С тех пор, как решил, что всё кончено. «Эхо» был последним средством. Информационный брокер без лица и пола. Говорили, «Эхо» знает всё. И что цена за это знание — часть души.
Он набрал короткое сообщение.
Нужна инфа. Срочно.
Отправить.
Ждать.
Минута. Две. Мигающий неон за окном красил стены в красный, потом в зелёный. Левый кулак непроизвольно сжался.
Телефон вибрировал.
Ты пропал на два года. Цены изменились.
Пальцы быстро застучали по кнопкам.
Aethelred. Проект Левиафан. Они забрали сестру. Люсия Рейес.
Он отправил. И замер. Выложил всё, что у него было.
Пауза затянулась. Он почти решил, что ответа не будет.
Вибрация.
Глупец. Ты пришел на похороны, думая, что это крестины.
Кровь отхлынула от лица.
Что?
Офис — зачистка. Ловушка для русских. И для тебя. Ее там никогда не было.
Пол качнулся. Каждый выстрел, каждый риск — бессмысленны. Он был марионеткой.
Где она.
Это был не вопрос. Ультиматум.
Ты мне должен. По-крупному.
Я знаю. Блин… просто скажи.
Мюнхен. Кросс.
Соединение прервалось.
Хавьер сидел в полумраке, глядя на погасший экран. Мюнхен. Кросс. Два слова. Единственная нить.
Он медленно поднялся. Рана на плече горела. Усталость навалилась всем весом. Но теперь у него было направление.
Он подошёл к рюкзаку и начал молча, методично собирать вещи. Мир разросся до чудовищных размеров. А он сам сжался до точки на его карте.
Но он всё ещё был на этой карте.
Воздух в мюнхенском хостеле был мёртвым. Въевшийся в ковролин запах сырости пытались убить лимонным чистящим средством, но химия лишь царапала горло, делая затхлость ещё гуще.
Хавьер сидел на краю узкой кровати, прогибающейся под его весом. На коленях лежал раскрытый ноутбук. Экран был единственным источником света в комнате. Хавьер ощущал лишь слабое тепло от его корпуса, давившего на колени.
В окне зашифрованного мессенджера мигнуло сообщение. «Эхо».
Никаких приветствий. Никаких лишних слов.
Только файл.
Он открыл его. Досье на Клауса Бауманна, сорок семь лет. Бывший вице-президент по аудиту в «Aethelred Logistics». Официальная причина увольнения — финансовые махинации. Неофициальная, как следовало из короткого примечания «Эхо», — попытка продать на сторону архивы проекта «Левиафан».
Хавьер медленно пролистывал фотографии. Мужчина со скользящим, неуверенным взглядом и влажным лбом, закутанный в слишком дорогое для него пальто. Расписание дня, выверенное до минуты. Адрес временного проживания в респектабельном Богенхаузене.
Всё выглядело слишком правильно. Слишком профессионально.
Как хорошо подготовленная наживка.
Он захлопнул крышку ноутбука. Комната снова погрузилась в полумрак. Хавьер подошёл к своему рюкзаку и вытряхнул содержимое на серое покрывало. Смена одежды. Бинокль. Компактный фотоаппарат.
И пистолет.
Холодный, тяжёлый «Макаров». Руки двигались сами, с механической точностью. Проверить патронник. Щелчок предохранителя. Уложить в кобуру. Он делал это сотни раз.
Эти же руки так и не научились вырезать из дерева идеальную птицу. Его фигурки всегда оставались чуть-чуть неровными, с заусенцами, словно сомневались в собственном праве на существование.
Незавершённые.
Он поймал себя на том, что сжимает левый кулак. Костяшки побелели. Вот оно. Знакомое, ненавистное напряжение в мышцах. Ледяная ясность в голове. Прилив энергии. Он не хотел быть охотником.
Но тело помнило.
Слежка началась на следующий день. Хавьер не шёл за Бауманном, он двигался параллельными улицами, опережал его, ждал в ключевых точках, сливаясь с толпой. Он читал маршрут цели в отражениях витрин, в стёклах припаркованных машин, в окнах проезжающих трамваев.
Никогда не смотрел прямо.
Бауманн был идеальной жертвой. Он вёл себя в точности как человек, укравший смертельно опасный секрет. Постоянно озирался. Вздрагивал от резких звуков. Его рука то и дело ныряла во внутренний карман пальто, проверяя что-то.
Хавьер наблюдал за ним через объектив с другой стороны улицы. Бауманн сидел в кафе, его чашка с кофе заметно дрожала. Он быстро говорил в телефон, потом резко обрывал разговор.
Всё сходилось. Каждая деталь работала на легенду.
Азарт, который Хавьер презирал в себе, начал брать верх. Холодный, чистый азарт охотника. Он загонял дичь. И дичь была почти в капкане.
Нужно было лишь выбрать правильное место.