Хавьер молчал. Смотрел на стену с выцветшими обоями в цветочек.
— Так ты поможешь? — его голос был тихим и жёстким.
Пауза на том конце затянулась. Хавьер слышал только треск помех.
— …Ладно. Сброшу адрес закладки. Но это последний раз. Бесплатно. По старой дружбе. В следующий раз — двойной тариф. Если доживёшь.
Связь прервалась.
Хавьер медленно опустил телефон. Он не просто был ранен и обманут. Он был отрезан. Изолирован. Абсолютно один в чужой стране, где за его голову назначена цена.
Его взгляд упал на «Зенит». На трещину в объективе. Ответственность. Она не исчезла. Она стала тяжелее, будто к его старому долгу приварили ещё одну ржавую цепь.
В Лондоне не было слышно ни выстрелов, ни сирен. Только ровный, почти неслышный гул системы климат-контроля и тихий шелест шин по мокрому асфальту где-то далеко внизу. Квартира Хелен Рихтер была антиподом мюнхенского хаоса. Стерильное пространство из белых стен, стекла и полированной стали. Ничего лишнего. Ни одной случайной вещи.
Кроме стола в углу гостиной.
Под светом узконаправленной лампы на чёрной бархатной подложке лежали осколки. Фрагменты старой японской чаши раку, которую она купила на закрытом аукционе. Разбила она её сама. Намеренно.
Хелен сидела за столом, спина идеально прямая. Движения её рук были точны и выверены. Она смешивала в маленькой фарфоровой пиале чёрный лак уруси с порошком чистого золота. Паста приобрела густой, тёплый оттенок.
Её работа — поиск и устранение изъянов. В людях, в системах, в операциях. Утилизировать. Зачистить. Списать. Здесь же, в тишине своей квартиры, она не скрывала изъян. Она делала его главным. Превращала шрам в произведение искусства.
Кинцуги. Философия принятия несовершенства.
Она взяла два самых крупных осколка. Нанесла тонкую золотую линию на края изломов. Соединила их. Пальцы держали их неподвижно несколько минут, пока лак не начал схватываться. Идеальное совпадение. На долю секунды напряжение в её плечах ослабло.
Вот он. Контроль. Полный, абсолютный, предсказуемый. Тот, которого ей так не хватило несколько часов назад, когда дикая карта по имени Рейес прорвался сквозь её безупречный план.
Она чувствовала себя не столько проигравшей, сколько… неэффективной. Это было хуже.
На планшете, лежавшем на краю стола, вспыхнул индикатор уведомления. Зашифрованный канал. Дэвис.
Хелен взяла планшет. Текст был сухим, лишённым эмоций, будто выдержка из квартального отчёта.
«Предварительный анализ мюнхенской операции выявил превышение допустимых амортизационных издержек на 37%. Требуется детальный отчёт по оптимизации протоколов во избежание рецидивов. Срок — 24 часа».
Её рука, державшая следующий осколок, замерла. Пальцы побелели. Она перечитала сообщение ещё раз. Потом ещё раз. Это был не приказ. Не выговор. Это было сомнение в её компетентности, выраженное на языке бухгалтерии. Угроза, обёрнутая в корпоративный жаргон.
Амортизационные издержки.
Потерянные оперативники Воронова, упущенный Рейес, скомпрометированная операция. Всё это теперь было записано в её личный пассив. Её собственная ценность в глазах корпорации пересчитывалась в графе «убытки».
И она знала, что Aethelred делает с убыточными активами.
Она медленно положила осколок на стол. Золотой шов, который она только что создала, казался теперь насмешкой.
Номер люкс в мюнхенском отеле «Четыре сезона» был похож на поле боя после отступления. На персидском ковре валялись кабели, на мраморном столике рядом с пустыми бутылками из мини-бара стояли ноутбуки. Воздух был тяжёлым от невысказанного.
Майор Дмитрий Воронов стоял у огромного окна, глядя на огни ночного города. В стекле отражалась его фигура — напряжённая, неподвижная.
За его спиной, за столом, сидел капитан Лебедев. Он не отрываясь смотрел в экран ноутбука, его пальцы бесшумно скользили по клавиатуре. Он не анализировал данные проваленной операции. Он проверял котировки своих акций. Зелёная линия на графике ползла вверх. Хороший день.
Воронов резко повернулся. На его лице не было эмоций, но глаза были пусты и холодны. Он подошёл к проигрывателю на антикварной консоли. На бархатной подушке покоилось его сокровище — редкая английская пластинка с записью виолончельного концерта Шостаковича. Ростропович. 1967 год. Запись, которую слушал его отец.
Он взял пластинку двумя руками. Лебедев краем глаза заметил это движение, но не придал ему значения. Майор часто слушал музыку после операций.
Воронов занёс пластинку над острым краем консоли. На мгновение он замер. А потом с силой опустил руки.
Глухой, резкий треск ломающегося пластика стал единственным звуком в номере.
Пластинка разломилась в его руках на два неровных полумесяца, которые беззвучно упали на ковёр.
Лебедев замер, его пальцы застыли над клавиатурой. Он медленно поднял голову.
Наступила тишина. Та самая, которую Воронов, казалось, так ценил. Но сейчас она была другой. Рваной. Больной.
— Хаос… — голос Воронова был тихим, почти шипением. — Безродный наёмник. Дикарь. Они привели на шахматную доску… обезьяну с гранатой. И она смела все фигуры. Мои фигуры.