Он перестал думать. Он стал действием.
Он вскочил на ноги, превозмогая тошноту. Не целясь, выпустил три пули в сторону ближайших преследователей, заставляя их пригнуться. Левой рукой выдернул из кармана дымовую шашку, которую ему всучил «Аптекарь». Выдернул чеку. Швырнул её перед собой.
Густой серый дым окутал пространство.
Под его прикрытием, зажимая рану ладонью, он рванулся к выходу из парка. Он не бежал — он нёсся, хромая и спотыкаясь. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в боку.
Ближайшая станция U-Bahn. Запах пыли и металла. Он перепрыгнул через турникет. Сзади раздались крики.
Двери вагона перед ним начали закрываться с тихим шипением. Он бросился вперёд, протиснулся в щель за секунду до того, как они захлопнулись. На платформе остались двое его преследователей. Он видел их лица — рты, открытые в беззвучном крике, глаза, сузившиеся от ярости.
Поезд тронулся.
Хавьер сполз по стене вагона на пол. Пассажиры испуганно жались от него подальше. Он прижимал ладонь к боку. Кровь просачивалась сквозь пальцы, густая и тёплая.
Он поднял глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна.
На него смотрел загнанный, раненый зверь. Грязное лицо, безумные глаза, кровь на одежде.
Его не просто обманули. Его использовали как кусок мяса, который бросают в клетку, чтобы стравить двух тигров.
И тут он понял. Холодно, без эмоций, как факт из отчёта.
«Эхо».
Она привела его сюда. Она.
Намеренно.
Спёртый воздух.
Комната в дешевом мюнхенском отеле пахла пылью, въевшейся в ковролин, и хлоркой, которой тщетно пытались вывести чужие грехи. Безликое пространство, не дом и не убежище. Пауза. Кома.
Хавьер сидел на краю кровати, прогнувшейся под его весом. На обнажённом по пояс торсе — сетка старых шрамов, карта давно оконченных войн. Новый росчерк на этой карте, рваный и красный, багровел на левом боку. Пуля прошла по касательной, но вырвала кусок плоти.
Повезло.
Он ненавидел это слово. Везение было непостоянной сукой, которая сегодня улыбалась, а завтра уходила к другому, оставив на прощание нож под ребром.
Оторвал кусок ваты, смочил антисептиком из флакона с надписью на незнакомом языке. Резкий, химический запах ударил в нос. Прижал к ране. Зашипел, скривив рот не столько от боли, сколько от тупой, злой ярости на самого себя. На женщину с шарфом. На инстинкт, который оказался сильнее опыта.
Боль была якорем. Острой, настоящей. Она возвращала его сюда, в эту убогую комнату, прочь от футуристических конструкций Олимпийского парка и размытого отражения в окне поезда метро.
Он вытащил из стерильного пакета изогнутую хирургическую иглу и катушку с чёрной нитью. Вещи из аптечки «Аптекаря». Долг, который только что вырос.
Игла вошла в кожу с тихим, влажным звуком, преодолевая сопротивление плоти. Он стиснул зубы, на лбу выступил пот. Каждый стежок отзывался вспышкой боли, заставляя мышцы живота каменеть. Движения были лишены суеты, но пальцы дрожали от напряжения. Он зашивал себя так же методично, как чинил бы лямку рюкзака, но этот материал был живым и протестовал.
Закончив, он отрезал нить ножом и заклеил свою грубую работу широким пластырем. Тело ныло тупой, пульсирующей болью. Он проигнорировал её. Подошёл к столу, на котором лежали две вещи, определявшие его настоящее: пистолет Макарова и сломанный плёночный фотоаппарат «Зенит».
Он сел и разобрал пистолет. Руки двигались иначе — грубая сила, зашивавшая плоть, сменилась отточенной, почти нежной точностью. Пружина, затвор, ствол — каждая деталь ложилась на промасленную тряпку в строго определённом порядке.
Он ненавидел это оружие. Ненавидел то, что оно делало с людьми. Ненавидел то, во что оно превращало его самого.
Но этот ритуал… Эта механика, это предсказуемое действие было единственным, что приносило порядок в хаос его мыслей. Сборка-разборка. Простое, понятное действие с предсказуемым результатом. Полная противоположность его жизни.
Он чистил каждую деталь, пальцы двигались на автомате. Шум в голове стихал. И в этой тишине он потянулся к упаковке обезболивающего. Пусто. Последняя таблетка была принята час назад.
Он собрал пистолет. Щелчок затвора прозвучал в комнате оглушительно. Взял защищённый телефон, пролистал контакты до единственной записи без имени, обозначенной символом ступки и пестика. Нажал вызов.
Долгие гудки. Он уже думал, что никто не ответит.
— Это я, — сказал Хавьер, когда на том конце раздался шорох.
— Знаю, — голос «Аптекаря» был усталым, полным статики, будто он говорил из подвала. — Судя по новостям… ты решил устроить в Мюнхене фестиваль фейерверков. Ты теперь в каждом дерьмовом списке, парень. Красным цветом.
— Мне нужно… эм… пополнение. И информация. Что за «Эхо»?
«Аптекарь» рассмеялся. Смех был коротким и безрадостным, как кашель.
— «Эхо»? Забудь. Сейчас не об этом. Ты, кажется, не понял, Хавьер. После твоего… выступления цена на всё выросла. На молчание, на проезд, на бинты. Сеть легла на дно. Ты теперь токсичный актив. Понимаешь? За информацию о тебе заплатят больше, чем я заработаю на твоём лечении за год.