Ноа приходилось сталкиваться с домогательствами, но она была уверена, что все это в прошлом и она научилась, как донести до каждого, что связываться с ней не стоит хотя бы потому, что молчать она не будет. И на тебе! Может, она размякла и потеряла бдительность, когда он рассказал ей о покойной жене, пожалела его, когда поделился, что не может снять кольцо. Убегая, она успевает подумать, что, возможно, виной всему ее белое платье с малиновым лифчиком, но вспоминает, что именно так и работает виктимблейминг. Она вправе носить такой лифчик, какой ей нравится, а то и не носить вовсе.
– Куда ты? – кричит водитель, высунувшись из окна. – Я пошутил!
Ноа продолжает идти по дороге в обратном направлении, в голове ни одной идеи, что делать дальше, а таксист дает задний ход, нагоняет ее и едет рядом по пустой дороге. Ноа мечтает, что вот сейчас откуда-то выскочит грузовик и врежется в него. Водитель просит ее вернуться в машину, говорит “милая” и “извини”. Похоже, действительно думает, что именно так нужно извиняться. Он даже напоминает, что поездка до Тель-Авива оплачена.
Ноа останавливается.
– Ты мелкий человечишка, – сообщает она таксисту и показывает пальцами: – Вот такусенький. Прыщ. Писюлька.
– А ты сумасшедшая, – отвечает он убежденно и переходит от извинений к угрозам: – Только попробуй позвонить в диспетчерскую, я найду тебя, и ты проклянешь тот день, когда на свет родилась.
Сегодня, думает Ноа, сегодня я на свет родилась, и что-то этот день нихрена не похож на праздник. Она решает убраться с дороги и карабкается вверх по тропинке. Может, сейчас и холодно, но она вся горит. Водитель посылает ей вдогонку еще одно проклятье и бьет по газам. Ноа останавливается только тогда, когда перестает слышать рев уносящейся машины. Ноги в черных ботильонах вязнут в земле, подгибаются, и она с громким выдохом опускается на колени. Она достаточно взрослая и умная женщина, чтобы понимать, что произошедшее – не ее вина, что все могло закончиться намного хуже и, к счастью для нее, не закончилось, а это потому, что она поступила правильно, и “все уже хорошо, – успокаивает себя Ноа, – все в порядке, все в порядке, действительно в порядке”.
Убедить себя не получается, потому что все совершенно не в порядке.
Открыв глаза, Ноа обнаруживает возле ноги улитку в полосатой раковине, которая с невообразимой медлительностью, прижимаясь изо всех сил своим склизким телом к стеблю, ползет черт знает куда и зачем.
– Я такая дура, – сообщает Ноа улитке и обнимает колени. – Ты только посмотри на нас, – улыбается она, – две улитки. Одна маленькая и одна большая.
После минутного молчания Ноа добавляет:
– Но я не слизняк. Была когда-то слизняком. Давным-давно, маленькой. Перед мамой. Мама перевела очень длинную книгу Джеймса Джойса. Читала Джойса?
Она говорит, чтобы подбодрить себя, но это не работает, а других идей у нее пока нет. Встать и продолжить идти, к примеру, кажется ей явно нереальным планом, поэтому она продолжает беседу со слизняком.
– Не стесняйся, почти никто в мире не читал, даже я. И не буду. Этот ирландский козел лишил меня детства. Знаешь вообще, каково это – перевести Джойса на иврит? Я тоже толком не знаю, но из-за этого моя мама не ходила на родительские собрания, не справляла мои дни рождения и…
На середине фразы Ноа понимает, что больше не может продолжать эту игру. Слезы наполнили глаза, но никак не прольются. За плач у них в семье отвечает Нимрод.
– Ладно, я, пожалуй, двину, – сообщает она улитке уже другим голосом. – Молодец. Ты очень мило молчишь.
Ноа встает и начинает восхождение к городу, виднеющемуся на вершине склона, готовая просить милостыню, чтобы купить билет на автобус, добраться домой и признаться мужу и дочери в своем полном фиаско.
Она и не знает, что идет по Лифте, в прошлом это арабская деревня, в будущем – элитный район, а сегодня прибежище для бездомных, пристанище для кочевников.
Свет вокруг такой бледный, что ей кажется, будто солнце в Иерусалиме находится дальше от земли, чем в Тель-Авиве. Земля коричневая и блестит, как кожа потной лошади. То там то здесь мелькают желтые цветы. Проходя мимо заброшенного здания, она хочет заглянуть внутрь, но ветер свистит в оконных проемах, и она ускоряет шаги. Через тонкие подошвы чувствуется каждый бугорок, каждый камешек под ногами. Тонкое платье не защищает от холода, и было бы разумно остановиться и переодеться в джинсы, но ей не хочется задерживаться здесь ни одной лишней секунды. Ноа никогда не жаловала природу, и расслабиться она может только в окружении бетона, асфальта и волн