– В детстве я была тихой девочкой. – Ноа смотрит в серое небо, которое уже начало светлеть. – Никто не верит мне, когда я это говорю. Хотя, думаю, тихой – неправильно. Я была приглушенной девочкой. “Ш-ш-ш…” – вот что я в основном слышала дома, а мама моя много лет слышала только слова Джеймса Джойса. А у этого зануды их полно. На мои места уже не оставалось. Мама не сомневалась, что получит главную переводческую премию за этого своего “Финнегана”, но не получила. В том году премию дали профессору, который перевел какой-то древнегреческий эпос. Мама дня три или четыре не вставала с постели, будто кто-то умер. Тами, ее лучшая подруга, приходила к нам каждый день, но это не помогало. В итоге кто смог вытащить ее из постели? Маленькая я. Под самым глупым предлогом в мире. Я сказала ей, что хочу фаршированную рыбу, как готовила бабушка. И это сработало будто какое-то заклинание. Я запомнила это как один из самых счастливых дней с мамой. Мы сидели там перед этими уродливыми котлетками с морковкой и хреном. Две женщины и размолотый в фарш карп против жюри, состоящего исключительно из мужчин. Сегодня кажется, что ей не дали премию исключительно по сексистским причинам, но, может, я и ошибаюсь. Я не могу сравнить переводы. Я вообще никогда не читала этого “Финнегана”. Думаю, никто не читал, кроме моей матери. Ну и, наверное, Джойса.
Я и моя мама. Главная драма моей жизни. Между нами все было криво с самого начала. Мама переспала с каким-то ирландцем, с которым познакомилась на конференции переводчиков в Лондоне, а когда узнала, что беременна, пообещала ему, что сделает аборт. И не сделала. Печально, с какой стороны ни посмотри. В мире есть ирландец, который не знает, что он мой отец. Откуда мне это известно? Потому что моя мать законченная эгоистка и рассказала мне. И представила это так, будто она главная жертва. Обо мне она даже не подумала. Я хотела найти его. Это не так уж и сложно в наше время, есть генетические тесты, которые можно даже по почте отправить, но я струсила. Что я ему скажу? “Эй, ты, помнишь женщину, которая должна была сделать от тебя аборт в восьмидесятом году? Ну привет”. Звучит чудовищно, но при этом моя мать совсем не чудовище. Мне потребовались годы, чтобы понять это. Она очень образованная и очень несчастная женщина, выбравшая одиночество. Если бы еврейка могла уйти в монастырь, то мама так бы и сделала, хоть она и ярая атеистка. Она боится любой мелочи, и я даже не про тараканов. Она боится смартфона. Сколько раз я пыталась ей объяснить, что в ее возрасте важно, что это практически тревожная кнопка, но она упертая и ведет себя как ребенок. Моя мать ведет себя как ребенок, а дочка – как старуха. Так откуда мне знать, как должна себя вести женщина моего возраста?
Большие глаза Либи закрываются и открываются. Ее красивые пальцы перестали теребить дреды и теперь держат сигарету. Она выпускает дым в сторону. Ноа знает, что сейчас Либи не читает по губам, но кажется, что девушка понимает ее лучше всех. Она чувствует ее, как чувствует музыку через ритм.