– Иногда мне кажется, что я живу в этом мире, как преступник. Вечером прячу улики прошедшего дня: мою грязную посуду, стираю испачканные простыни, раскладываю все по местам. Кого ради? Кто придет и отругает меня, если я этого не сделаю? Не кто, а что. Моя нормальность. Та самая, которой так не хватало в детстве. И все это я стараюсь делать тихо, чтобы не мешать дочке играть на виолончели. Когда я была маленькой, то соблюдала тишину для мамы, а теперь для дочери. Странный мир. При этом Габриэла никогда не просила меня молчать, я сама решила. Я не хочу лезть в ее личную жизнь. Должно быть, это звучит безумно, но вместо того, чтобы зайти и поцеловать дочку перед сном, я пишу ей эсэмэску “спокойной ночи”. Это бред, я знаю. Мечтаю, чтобы у нее появился парень, но кто-то хороший, потому что я в ее возрасте гуляла со всякими придурками, лишь бы не быть дома. Один был женат, а я по уши влюбилась в него. Какой же мудак. Вот бы он погиб в автокатастрофе. Нельзя говорить такие вещи, ну а я вот… сказала. Когда он разбил мне сердце, меня спас Нимрод. Нимрод невероятный. Хоть у него и самый идиотский смех на свете, но мне нравится, только я давно его не слышала. Может, я перестала его смешить. Нимрод из тех людей… Вот если я заказываю невкусный десерт в ресторане, он соглашается поменяться. Ест мой десерт и клянется, что ему нравится, чтобы я не чувствовала себя неловко. Он излечил меня от кучи детских комплексов. Сегодняшний день напомнил мне, как сильно я нуждаюсь в нем, чтобы просто чувствовать себя нормальной. И оказывается, все, что меня в нем раздражает, на самом деле такая ерунда. Недавно я расстроилась из-за того, что он стал добавлять “шучу” после любого язвительного высказывания. Вроде: “Я думаю, нужно пригласить твою маму. Шучу, шучу…” Так вот я всерьез принялась обдумывать, а не причина ли это для развода. Когда он снимает деньги в банкомате, он их всегда пересчитывает. Вот кого ты там проверяешь, ну серьезно? Но он любит меня, этот придурок. Однажды я застала его лежащим на диване и пускающим слюни над телефоном. Я надеялась, что застукала его за просмотром порнухи, а это оказался рецепт ризотто с грибами. Теперь его любимое занятие – валяться с книгой. Без меня. Думаю, я ему надоела. Он не понимает, почему мне необходимо делиться каждым пустяком, который приходит в голову, со всем миром. Нимрод уверен, что одиночество в тишине – очень важно. И, как всегда, он прав. Вот поэтому меня сегодня и поразил твой брат на улице. Такая фантастическая концентрация. Как? Как он это делает?
– Отец научил.
Закутанный в бордовое пончо Гур стоит у входа на крышу с чашкой чая в руках. Ноа в смущении привстает. Как долго он ее слушал? Он подходит и протягивает ей дымящуюся чашку:
– Здесь майоран, шалфей и мята.
– Ты святой!
Ноа не из тех, кто ждет, пока остынет чай, потому что ненавидит остывшие вещи.
Она отхлебывает огненный чай и, чтобы остудить язык и нёбо, продолжает говорить:
– Значит, твой отец научил тебя этому? Здорово. Он тоже был художником, артистом?
– Да нет. Просто бил меня смертным боем, – звучит в темноте хриплый голос. – Так я и научился стоять неподвижно. А вот Либи другое дело. – Гур кивает на свою сестру, которая пускает в небо колечки дыма. – Когда отец ударил ее, она ударила его в ответ.
– Молодец какая!
– Нет, – шепчет Гур. – Это взбесило его, и он принялся колотить ее головой о стену. Со всей дури. Из-за этого она потеряла слух.
Ноа поворачивает голову – Либи не слышала ни слова из их разговора, она разглядывает, как на небе переплетаются розовая и оранжевая полосы. До сих пор Ноа была уверена, что Либи слушает ее, но теперь понимает, что та и понятия не имеет о том, что творится у Ноа в голове. Когда Ноа поворачивается к Гуру, того уже нет.
Ворона клюет пустую банку из-под пива, забытую на крыше, и этот стук прогоняет остатки сна. Солнце скрылось за облаками, и трудно понять, который час, но Ноа готова поспорить, что уже поздно, очень поздно. Или слишком поздно? Она сбрасывает с себя пуховое одеяло, вскакивает с надувного крокодила и влетает в квартиру, которую вчера видела лишь мельком, когда пьяной искала туалет. Она тогда случайно открыла дверь с постером вроде тех, что висят в глазных клиниках, с уменьшающимися цифрами на нем. Это была комната Либи. Ноа, хоть в комнате никого и не было, пробормотала “извините” и тут же закрыла дверь, но успела заметить на кровати гору кукол, как в комнате совсем маленькой девочки. В утреннем свете квартира на крыше выглядит иначе. Центральная комната оказывается небольшой гостиной с кухонькой в углу и, судя по постельным принадлежностям на диване, заодно и комнатой Гура. Либи варит кофе в закопченном чайнике, а рядом с ней на барном стуле сидит Гур и пялится в какую-то газету, не похоже, что сегодняшнюю или вообще этого года. Без макияжа глаза Гура кажутся поблекшими.
– Который час? – спрашивает Ноа.
– Доброе утро. – Гур смотрит на часы в телефоне: – Четыре минуты второго.
– Есть! – хлопает в ладоши Ноа. – Успеваю!