“Четыре, пять, шесть… Я наполняю ведро!”
– Лучше бы ты сам уже утопился в ванне, – стонет, не открывая глаз, Ципора, лежа на синем диване.
Ципора представляет соседских детей, которых знает только по случайным встречам на лестнице. У старшей всегда поджаты губы, а младший, с растекшейся по лицу улыбкой, часто моргает. На улице промозгло, а в гостиной, где уснула Ципора, жарко и сухо. Обогреватель опять работал всю ночь. Проходит немало времени, прежде чем у нее получается сесть. Ноги болят, шея затекла, верхняя губа пульсирует. Сквозь сломанную планку в пластиковых жалюзи пробивается луч света, в котором, гипнотизируя Ципору, словно живая, кружится пыль.
Халат распахнулся. Раньше я была как виолончель, думает Ципора, а теперь похожа на перевернутую мандолину. Снизу тонкие ножки с натянутыми, как струны, венами, а вверху округлая дека. Единственное, что меня спасает, бодрится Ципора, это моя грудь. Как была в молодости красивой, так и осталась красивой. Наверное, потому что я не кормила грудью. Не то чтобы я не хотела, оправдывается непонятно перед кем Ципора, просто Ноа отказалась. Отвергла меня с самого начала…
Ципора думает, что надо бы написать дочери, но вспоминает, что телефон разбит. Мысль о том, что придется звонить и поздравлять дочку голосом, вызывает у нее тревогу.
Она, возможно, и дальше продолжила бы так сидеть, позволив мыслям блуждать, если бы не ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Ципора вдруг смущается своей наготы.
– Что происходит? – ворчит она и запахивает халат.
Не получив ответа, резко поворачивает голову, будто рассчитывая застать врасплох соглядатая. Резкое движение отдается в пояснице, и Ципора охает от боли.
– Так! Хватит, – командует она себе. – Кофе!
Кофемашина испускает пронзительное чириканье, но не кофе. Ципора загружает еще одну капсулу, несколько раз давит на светящуюся чашку, а затем в бешенстве лупит по крышке. Снова чириканье. В холодильнике нет даже молока. Деваться некуда, и она, запивая водой из-под крана, глотает на пустой желудок привычную жменю таблеток – выровнять сердечный ритм, понизить холестерин, нынче к ним добавилась таблетка обезболивающего.
С демонстративным небрежением к своему состоянию она бросается в рутину – переводить. Раньше Ципора переводила шедевры, а сейчас все чаще скучные триллеры, эротические романы, способные вызвать импотенцию, и научпоп, кишащий ужасающими ошибками. С годами она окончательно убедилась, что лучше переводить уже умерших писателей. Если у кого-то из авторов будут претензии к ее переводам, пусть ожидают ее на том свете со списком.
Ципора надевает очки, и гостиная разрезается трещинами на линзах. Ципора уже привыкла видеть ее такой. Ночью, в темноте, она пыталась найти что-то для самообороны и сейчас, при свете дня, увидела нож. Пускай это столовый нож, но от него, безусловно, было бы пользы поболее, чем от толкового словаря или рассыпающегося на страницы старого атласа растений.
Ципора включает старенький компьютер, и тот жалобно поскуливает. Книга, которую она переводит, стоит на металлической подставке, этаком гинекологическом кресле для книг. Мемуары человека, который успел перебраться из Варшавы в Нью-Йорк перед самым приходом нацистов. Увы, отмечает Ципора, Башевиса Зингера это из него не сделало. Она согласилась на эту работу только потому, что ее родители тоже бежали из Польши в Израиль. Они, правда, никогда не делились воспоминаниями. Они вообще без необходимости не болтали.
В юном возрасте Ципора начала переводить с английского, который легко освоила. Тогда еще она чувствовала себя частью человеческого сообщества и рассматривала перевод как посредника в любви. Считала, что писатели жаждут читательской любви, а читатели хотят влюбиться в автора. Как переводчик она старалась изо всех сил передать точные время и место тайной встречи, а главное, тон послания. Считала, что если не быть точным, то суженые не влюбятся. Переодевая даму в другой язык перед свиданием, она старательно подбирала точные синонимы, но, увы, когда были опубликованы первые переводы, Ципора обнаружила, что мало кто из читателей оценил послание.
Если перевод удачный, автор молодец. Если книга плохая, виноват переводчик. Многие вообще не подозревают о его существовании. Нельзя сказать, что Ципора стала переводчиком, чтобы снискать славу, но и не ожидала, что унижение будет таким суровым, а в последнее время еще и заказов все меньше и меньше. Иврит меняется, объясняют ей и, чтобы не обидеть, добавляют: у вас прекрасный иврит, проблема в читателях. Это она и сама чувствует. Иврит – язык гиперактивный и меняется с каждым поколением, даже быстрее. Многие слова, бывшие модными в детстве Ципоры, сегодня исчезли. И пусть плата за ее труд всегда была позорной, но было хотя бы уважение к ремеслу, а теперь и его нет. Да и ладно.
Ципора перечитывает предложение уже в четвертый раз.